Охранитель - Мартьянов Андрей Леонидович - Страница 54

Другое дело — Скотный рынок и нехитрые гешефты соседей из Камбрэ. Семейство Ирсула Бен–Йосефа и в частности средний сын почтенного раввина Биньямин–Зэев, вполне законно занимались торговлей в Священной Империи и (через местных посредников) во французском порубежье, виртуозно играя в на разнице пошлин и налогов.

В не пострадавшем от войны княжестве Камбрайском цены на живую скотину гораздо ниже, но князь–епископ установил непомерные поборы с прибыли: куда проще уплатить таможенный «Abgabe» во Франции и чистый доход с продажи одного откормленного хряка на рынке Арраса или Сент–Омер составит десять–пятнадцать денье, а с небольшого гурта — до ливра.

И это при том, что самому почтенному Биньямину–Зэеву вовсе не обязательно осквернять себя даже созерцанием нечистых животных: сиди в уютной конторе, отдавай письменные распоряжения да подсчитывай выручку. Деньги, как говорил этот язычник Веспасиан, не пахнут.

Девять дней назад чума добралась до Камбрэ — как и подозревал рав Ирсул, с торговым обозом из Меца. Благодаря решительным действиям церковных властей, достаточно осведомленных о происходящем в Бургундии и Провансе, откуда моровое поветрие неумолимо распространялось на север, эпидемию удалось если не пресечь, то хотя бы существенно ограничить.

Епископ Ги де Вентадорн пошел на беспощадные меры, приказав сжигать дома заболевших, немногих выздоравливающих сосредоточил в монастырях госпитальеров под строжайшим карантином и силой баварских наемников подавил начинавшийся в городе чумной бунт. По сравнению со многими другими землями Империи, где курфюрсты или побоялись пролить лишнюю кровь, или не смогли верно оценить обстановку, княжество Камбрайское и его жители отделались легким испугом — Черная Смерть унесла не более одной десятой от общего числа подданных.

…Погонщики скота пересекли границу королевства Франция незадолго до полного закрытия города его преосвященством 11 марта 1348 года. Успели. Никто не подозревал, что домашняя свинья так же восприимчива к чуме, как и человек.

Доставивший в город занедужившего барона де Фременкур Кловис из Леклюза не заразился сам, однако побывав к вечеру на Скотном рынке вляпался башмаком в кровавую лужу от убоины и принес чуму в деревню на подошвах — мясник зарезал хряка побыстрее, животное выглядело больным и не стоило ждать, пока оно издохнет. Мясо не продашь — покупатели тотчас нажалуются прево.

До заката в Аррасе заболели три десятка человек, посещавших Скотный рынок, успев передать Черную Смерть большинству домашних и соседей.

* * *

Погода портилась. Грязно–серые тучи ползли над городскими башнями, шпиль Сен–Вааста терялся в дымке. Немного потеплело, но уж лучше приятный морозец, чем ветер и дождь со снегом — не позавидуешь тем, кто сейчас в дороге. Аррас выглядит мрачным, безлюдным и угрожающе–настороженным.

Мэтр сбросил плащ и шаперон в сенях, заглянул в кабинет. Тихо. Ужин мадам Верене подаст позже, к сумеркам.

— Жанин?! Слышишь меня? Никто не появлялся, пока я был в аббатстве?

— Это вы мэтр? — донесся из–за двери приглушенный голос его милости барона. — Стучали четырежды, но я посоветовал хозяйке не открывать.

Жан де Партене переместился с лежанки в кресло возле аптечной стойки. Приоделся: чистые брэ, шерстяные чулки, поверх нижней рубахи кунья накидка из гардероба мэтра. В руках книга — не более и не менее, а «Metaphysica» Альберта фон Больштедта, более известного в ученых кругах как Альберт Великий.

— Быстро приходите в себя, — машинально отметил Рауль. — Бледность исчезла, смотрите повеселее… Неужели в этом заслуга «арабского снадобья»?

Мэтр нарочно выделил голосом последние слова, давая понять, что обитатели Гранадского эмирата или подданные султана Египта к появлению цилиндров с иглами не имеют ровным счетом никакого отношения.

— Арабского? — на мгновение задумался мессир Жан. — Да, верно. Простите, я солгал. Вы читали сочинения Роджера Бэкона, францисканца из Оксфорда?

— Но при чем тут Doctor Mirabilis [34]? — не понял Рауль. — Он более интересовался механикой, оптикой и математикой, чем медициной.

— Вспомните его заметки «О чудесном искусстве инструментов», — барон прикрыл веки и привел цитату по памяти: — «…Из природных средств создадутся орудия судоходства такие, коих силою корабль пойдет под водительством одного лишь человека, притом пуще нежели ходят под парусом или на веслах. Явятся и повозки без тварей борзо влекомы нутряным напором, такожде махины на воздусех плывущи ими же муж воссед правит дабы крыла рукотворны били бы воздух по образу летучих птах. И малейшие орудия, способные подъять несметный груз, и колесницы, странствующие по дну морскому ». Бэкон всё предугадал в точности. Это существует. Вернее, будет существовать, наравне с невиданными теперь средствами излечения — никакой магии, одна чистая наука. Я не вправе рассказать больше, но уверяю: Бэкон не ошибался.

— Вы переворачиваете мои представления об Универсуме, мессир де Партене, — вздохнул мэтр. — Пускай, нельзя так нельзя. Дозвольте вас осмотреть и перевязать. Кроме того, где Жанин Фаст и почему вы не разрешили мадам Верене пускать в дом визитеров? Ко мне могли придти постоянные покупатели, за лекарством.

— Жанин я отослал спать: она очень вымотана, хотя старалась не показывать виду. Ответ на второй вопрос очевиден: хватит вам одного зачумленного. Помните, что я рассказывал? Единственный носитель чумы передвигаясь только в пределах своего квартала за световой день обречет на смерть десятки людей. А в том, что кроме меня в городе таковых носителей не один, не два и не три — сомнений не остается. Закон больших чисел, мэтр.

— Что, прошу прощения?

— Понятие из моей реальности: совместное действие большого числа случайных факторов приводит к результату, почти не зависящему от случая. Больных во Франции миллионы. Несколько из них обязаны оказаться в Аррасе на пике эпидемии, приходящемся на февраль–апрель нынешнего года. Что будет дальше — вы знаете.

— Пресвятая Мария Парижская и Сен–Дени, — вздрогнул Рауль. — Преподобный сегодня тоже терзался недобрыми предчувствиями, а брат Михаил по натуре не склонен к унынию — он человек действия, убежденный в благоволении небес. Шевалье… Вы… Вы не могли бы пояснить, что будет дальше? Потом? Например, через год? Вы же всё знаете!

— Нет, — отрезал барон. — Причин несколько. Вы искренний человек и дворянин, знаете цену слову, однако…

Барон упомянул святое, краеугольный камень, нечто нерушимое, не подлежащее сомнению никогда и в любых обстоятельствах. Неизменное вовеки: честное слово благороднорожденного. Воистину великая нерушимая ценность, неоспоримая и не обесценивающаяся. Дороже золота и диамантов.

Партене был циничен донельзя, говоря оскорбительное и обидное:

— Однажды вы сможете не выдержать и разгласите эти сведения вольно или невольно — например, под пыткой. Или увлекшись, в ученой беседе. Во–вторых, вам будет неинтересно жить. Удовлетворитесь тем, что Франция будет существовать и шесть с лишним столетий спустя — вполне благополучная, богатая и процветающая. По сравнению с некоторыми… гм… другими державами.

— Как же будут звать нашего тогдашнего монарха? — попытался отшутиться мэтр, убедившись, что никаких подробностей из его милости клещами не вытянешь. Да и обижаться не время. — Луи? Филипп?

— Николя, — откровенно фыркнул Жан де Партене. — Первый.

— Де Валуа?

— Оставим, сударь. Лучше порадуйте меня новостями из коллегиаты доминиканцев. Его преподобие просил о поддержке, следовательно я обязан знать подробности…

Господин барон непомерно скрытен, однако сам проявляет неумеренное любопытство, заручившись поутру абсолютной поддержкой Михаила Овернского: Раулю было настрого указано отвечать на любые, самые каверзные вопросы, о секретности делопроизводства Трибунала временно позабыть и вообще стараться угодить мессиру Жану, ничем не вызывая его недовольства.