Коронованная распутница - Арсеньева Елена - Страница 37

Анхен, конечно, была изумлена, когда покорная, послушная, безответная Розмари не вернулась, а потом пришло от Виллима известие: девчонка, мол, прижилась при дворе. Мелькнула было надежда, что приемыш таким образом надеется похлопотать за хозяйку и благодетельницу, восстановить утраченное ею положение. Конечно, в бескорыстие Анна Монс не верила, полагала, что Розмари и за себя радеет: все же лучше не у опальной государевой любовницы жить и служить, а у обожаемой им фаворитки!

Однако о Розмари не было ни слуху ни духу, а Виллим не желал взять на себя труд усовещивать беглянку: боялся, что снова привяжется, да ну ее!

Ему было невдомек, что Розмари, вернув себе прежнее имя, окончательно отрешилась от прошлого. Она еще долго лелеяла мечты завладеть Виллимом, однако вскоре после того, как чуть не на ее глазах, не особо даже таясь от всего двора, он завел шашни с Марьей Гаментовой, ее новой госпожой, Розмари возненавидела новую свою хозяйку так же, как ненавидела прежнюю.

Тем временем хлопоты Анхен насчет наследства возымели-таки успех. Ради этого она даже сорвалась, съездила в Курляндию и Пруссию и добилась-таки своего, получила деньги Кейзерлинга!

Однако Анхен порадовалась этому лишь вскользь, потому что и голова, и сердце ее были заняты другим – пылкой любовью к молодому шведскому капитану фон Миллеру.

Он был из тех пленных шведов, которых взяли в плен под Лесной и привезли затем на жительство в Москву. Фон Миллер поселился в Иноземной слободе – и несколько перезрелая красавица Анхен задумала новую авантюру: решила непременно выйти за него замуж. Для усиления воздействия своей красоты, на которую все более разрушительное воздействие оказывало неумолимое время, она не скупилась на подарки возлюбленному – дарила ему камзолы, шитые золотом и серебром, серебряную посуду, ну и деньги, деньги, деньги…

Эта любовь поглотила ее настолько, что, внезапно заболев и ощутив приближение смерти, Анхен почти все свои богатства завещала возлюбленному капитану. А богатства, между прочим, остались немалые: только драгоценностей в ее шкатулках хранилось почти на шесть тысяч рублей – сумма по тем временам огромная!

Повезло капитану, что он вызвал к себе такую любовь! Впрочем, сам фон Миллер, человек циничный и безочарованный, втихомолку думал, что повезло ему как раз в том, что у Анхен, наконец, появилась достойная противница – по имени Смерть – и успешно разрушила ее последнюю брачную авантюру.

– А письмо-то подметное прямиком попало к Ушакову, минуя письмоводителей, – видать, тот, кто его послал, знал, что у господина Монса доброжелатели и в Тайной канцелярии есть, – выговорила Анна, скрипнув зубами от боли.

Она лежала на животе – на спине не могла. Нежное седалище ее, грубо исхлестанное Петром, являло столь ужасную картину, что пришлось прикрыть его мокрой тряпицею. Однако место сие так и горело, поэтому тряпица мгновенно высыхала, так что Катерине пришлось взять на себя труд чуть не ежеминутно смачивать ее в лохани, выкручивать – и вновь накладывать на вспухшие, багровые ягодицы. Конечно, сие гораздо более пристало бы делать не императрице, а служанке, однако горничная девка была отослана за дверь со строжайшим приказом следить, не подкрадется ли кто, а также не подслушивать самой. То, что рассказывала Анна, не было предназначено для ушей посторонних… Катерине невдомек было, что о случившемся знают уже вообще все, весь двор, потому что император не дал себе труд сохранить в тайне то, что стало ему ведомо: его жена состоит в преступной связи со своим камергером, причем давно, а нынче будет у них свидание у бабки Татьянихи, там-то и там-то, в такую-то и такую-то пору, и коли государь желает самолично увидать, сколь бесстыдно ему наставляют рога, то ему нужно всего-навсего ворваться в старухин подвал.

Что он и сделал.

Катерина прокашлялась – в горле у нее пересохло, так что приходилось все время сглатывать, да и то, кажись, в безводных пустынях, кои привелось ей пройти с русской армией во время Прутского похода, не такой сушняк мучил – и хрипло спросила:

– Ты-то, Аннушка, как спаслась? Я думала, старуха тебя отравила да придушила где-нибудь.

– Отравить не отравила, но, видать, опоила каким-то дурманным зельем, отчего я была как в тумане, – пробормотала Анна, поворачивая голову и взглядывая на императрицу заплаканными, покрасневшими газами. – Выволокла она меня наверх, видит, что я жива, да и говорит: «Не взыщи, девка, но смертный твой час настал. Я перед законом виновата, а один человек посулил, что избавит меня от всех кар, коли я ему помогу. Это по его наущению сказала тебе Катька Терновская, мол, гадалка есть знатная, которая все насквозь видит. Он устроил ловушку – а ты в нее попалась!» – «Да что ж я ему сделала?!» – спрашиваю. «Ты-то ничего, – говорит Татьяниха, – а вот твоя хозяйка – сделала. И он положил себе мстить ей до самой смерти! А ты просто при ней оказалась, оттого и погибнешь с ней вместе! Жаль мне тебя, лучше бы я дала тебе зелья покрепче, ты бы и померла тихонько, а так придется тебя удавить, коли ты живая еще!» И с этими словами она протянула руки к моему горлу, – задрожавшим голосом продолжила Анна. – Но, видимо, воля к жизни еще не вполне во мне угасла, потому что я рванулась и что было сил толкнула старуху… Она покачнулась, грязь разъехалась под ее ногами, и она ударилась головой о бревенчатую стену, да не просто о стену, а о край сруба. Пришлась голова на край бревна, и мне показалось, я услышала, как череп ее хрустнул. Тут же упала она и умерла. А я сознания лишилась, но все же спустя некоторое время очнулась… И не помню, как мне удалось отползти от ее мертвого тела, а потом я снова впала в бесчувствие и не знаю, как и когда появился там государь. Он все время спрашивал, где вы, а я знай твердила, что ничего не знаю, что не было вас там и господина Монса не было, а я просто пришла погадать к старухе, да занедужила и вышла на двор, а как и что дальше было, не знаю. А теперь с ума схожу от страха – ведь я живую душу загубила! Как мне быть?

Анна обратила глаза к Катерине. В них читался вопрос, но та молчала. Не до страданий Анны было – самой бы остаться живой! Анна невзначай убила старуху – и поделом той, ведь она зло умышляла! А сама Катерина разве судья? Она ведь тоже прикончила своего бывшего мужа Иоганна Крузе, и тоже невзначай, и тоже за то, что он умышлял злодейство! И к слову, очень хорошо, что так вышло, потому что разве действительным считался бы ее брак с Петром при живом муже? Нет! А теперь он мертв.

Хотя… хотя если Иоганн был еще жив в ту пору, когда их с Петром венчали, значит, венчание все же недействительное, а Катерина вовсе не жена императора и не императрица, а просто двоемужница.

На миг она содрогнулась, а потом с привычной легкостью отмахнулась и от этой мысли. Иоганн мертв, и нечего об сем печалиться. Того мертвеца, коего нашли в проулке насаженным на кол от плетня, небось давно уже свезли на ближние божедомки… И никто не озаботился, конечно, дознанием, кто сей человек и откуда, тем паче что Иоганн сам же сказал, что жил под чужим именем.

То есть эти двое – и он, и старуха – просто получили по заслугам. И хватит о них думать, и не стоит о них переживать. Другое заслуживает размышлений.

Кто, кто был тайный недоброжелатель Катерины, который едва не свел ее со свету? Кто послал письма к Петру и Виллиму? Кто подстроил ловушку?

Да ведь по всему выходило, что больше некому, как тому же Иоганну Крузе, бывшему супругу русской императрицы! Как это Катерина прежде видела в нем лишь недалекого неудачника?! Что и говорить, годы и злоба на бывшую супругу, которая бросила его и не пожелала поддерживать, навострили его ум, хитрость и лютость. И вот он осуществил свою месть…

Что ж, коли так, то Иоганн Крузе вполне заслужил ту яму, в которую упал.

Он ее сам вырыл.

Так вот, значит, кто был той большой белой змеей, которая привиделась ей в кошмарном сне, разгадывать который она, на свою беду, побрела прямиком к черту в зубы, вернее, к той самой змее в смертельные кольца! Сон-то чуть не сбылся… Но, слава тебе, Господи, не сбылся все ж. Змея – Иоганн Крузе – раздавлена!