Случай необходимости - Крайтон Майкл - Страница 50

— По-моему это не похоже на простуду, — сказал я Гарри.

— А? Ты так дубаешь? Тогда посдушай. — Он снова высморкался. Это был длинный, трубный звук — нечто среднее между корабельным гудком и предсмертным ревом бегемота.

— И долго это уже у тебя?

— Дуа дня. Дуа жудких, жудких дня. Больные замечают.

— И чем ты лечишься?

— Горячим пуншем. Лучшее средство от заразы. Но весь мир пдотив меня, Джон. Сегодня, клянусь честью, мне же еще и штраф влепили.

— Штраф?

— Ага. За парковку.

Я рассмеялся, но тем не менее меня не покидало подспудное тревожное ощущение, мне казалось, будто я забыл, проглядел что-то очень важное, на что следовало бы непременно обратить внимание, но что так и осталось незамеченным мною.

Это было странное и довольно неприятное чувство.

Я разыскал Сэндерсона в библиотеке нашего патологоанатомического отделения. Библиотека располагалась в просторной квадратной комнате, заставленной множеством складных стульев и оборудованной проектором и экраном. Здесь проводились разного рода конференции по патологоанатомии, на которые выносились результаты вскрытий, и подобные мероприятия были так часты, что врачи оказывались практически лишены возможности попасть сюда, чтобы воспользоваться непосредственно библиотечными книгами.

В разложенных по полкам коробочках хранились результаты всех вскрытий, проводимых в «Линкольне», начиная с 1923 года, с того самого года, когда было решено подчинить все строгому учету. До того момента никто и понятия не имел, сколько человек умерло в стенах больницы и по какой причине, но по мере развития медицинских знаний, а также совершенствования анатомической науки, появилась насущная потребность в сборе подобной информации. Наглядным доказательством всевозрастающего интереса к данной проблеме может служить и тот факт, что все отчеты по вскрытиям, проведенным в 1923 году уместились в одной тощей коробке, в то время как к 1965 году этих отчетов уже набирается на добрую половину полки. В настоящее время вскрытие производится более чем в семидесяти процентах случаев, когда пациент умирает в больнице, и уже ведутся разговоры о том, чтобы микрофильмировать отчеты для библиотеки.

На столике в углу комнаты стоял небольшой электрический кофейник, сахарница и пирамидка из бумажных стаканчиков, с боку каждого из которых была видна надпись: «5 центов за штуку». Сэндерсон возился с кофейником, пытаясь заставить его работать. Кофейник представлял собой допотопный и хитроумно устроенный агрегат: поговаривали даже, что ни один молодой врач-стажер, проходивший патологоанатомическую резидентуру у нас в «Линкольне» не мог расчитывать на ее успешное окончание, не освоив прежде всех тонкостей по эксплуатации данного прибора.

— Когда-нибудь, — раздраженно ворчал Сэндерсон, — меня все же шарахнет током от этой штуки. — Он воткнул вилку в электрическую розетку; послышался треск. — Меня, или какого-нибудь другого несчастного придурка. Тебе со сливками и сахаром?

— Если можно, — сказал я.

Сэндерсон налил кофе в два стаканчика, далеко отставив от себя руку, державшую кофейник. С разного рода техникой у Сэндерсона были наредкость натянутые отношения. Он обладал непревзойденным, можно сказать врожденным даром понимания человеческого тела и тех функций, что были возложены на плоть и кости, но вот всякая там электрика, механика и железки были ему не подвластны. Он жил в постоянном страхе, что его машина, телевизор или стерео могут вдруг сломаться; к вещам он относился осторожно, видя в каждой из них потенциального предателя и дезертира.

Сэндерсон был высоким, мощного телосложения человеком, который когда-то даже выступал за команду гребцов-тяжеловесов Гарвардского университета. Его предплечья и запястья были толщиной с икру среднего человека. С его лица не сходило серьезное, задумчивое выражение: наверное из него мог получиться судья или же превосходный игрок в покер.

— А больше Вестон ничего не сказал? — спросил он у меня.

— Ничего.

— Ты как будто этим сильно опечален.

— Скажем так, что меня это тревожит.

Сэндерсон покачал головой.

— Мне кажется ты идешь по ложному следу, — сказал он. — Вестон ни для кого не стал бы подделывать отчет. Если он говорит, что сомневался, значит так оно и было на деле.

— Может быть тебе лучше самому взглянуть на срезы?

— Я бы и взглянул, — согласился Сэндерсон, — но только ты же сам знаешь, что это невозможно.

Он был прав. Если бы Сэндерсон вдруг объявился в «Мэлори» и попросил разрешения просмотреть стекла со срезами, то Вестон наверняка воспринял бы это как личное оскорбление. Это было просто не принято.

Тогда я сказал:

— Может быть если только он тебя сам попросил…

— А зачем это ему?

— Не знаю.

— Вестон поставил диагноз, дал свое заключение и поставил под ним свою подпись. Все. Дело сделано, разговор окончен, если только на суде что-нибудь не всплывет.

У меня внутри как будто что-то оборвалось. За прошедшие дни я уже успел прочно вбить себе в голову мысль о том, что никакого суда быть не должно. Любое судебное разбирательство, путь даже в ходе него и был бы вынесен оправдательный приговор, серьезно навредил бы репутации Арта, его положению, его практике. Никак нельзя допустить того, чтобы суд состоялся.

— А ты уверен, что это из-за гипофункции гипофиза.

— Да.

— Тогда какова этиология?

— Скорее всего, новообразование.

— Аденома?[37]

— Наверное. А может быть краниофарингиома.

— И как долго?

— Она могла развиться совсем недавно, — сказал я. — Четыре месяца назад снимки черепа были в норме. Ни гипертрофии, ни эрозии турецкого седла. Но ведь она жаловалась на ухудшение зрения.

— А что если это ложная опухоль?

Ложную опухоль — это недуг, наблюдаемый у женщин и маленьких детей. У пациентов проявляются все симптомы опухоли, которой у них на самом деле нет. Это связано с применением стероидов; у женщин подобные проблемы нередко возникают во время употребления противозачаточных таблеток. Но насколько мне известно, Карен не пользовалась подобными средствами. Я тут же сказал об этом Сэндерсону.

— Очень плохо, что у нас нет среза мозговой ткани, — сказал он.

Я кивнул.

— Но ведь, с другой стороны, — продолжал Сэндерсон, — аборт все же имел место. И мы никак не можем забывать об этом.

— Да, я знаю, — сказал я. — Но ведь это еще один показатель того, что Арт не делал его. Он не взялся бы за аборт, не сделав прежде теста с кроликом, а результат был бы отрицательный.

— В лучшем случае это можно считать лишь косвенной уликой.

— Я знаю, — согласился я, — но ведь это уже больше, чем ничего. Задел, так сказать.

— Но здесь есть и другая возможность, — сказал Сэндерсон. — Допустим, тот, кто делал аборт довольствовался лишь тем, что Карен сказала ему, будто она беременна.

Я нахмурился.

— Я не понимаю. Арт не был знаком с этой девушкой; они никогда не виделись прежде. Он ни за что не стал бы…

— Речь не об Арте, — не дал мне договорить Сэндерсон. Он разглядывал носки собственных ботинок, словно стараясь собраться с мыслями.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, знаешь ли, все это, конечно, только слова…

Я терпеливо ждал продолжения.

— Вокруг этого дела и так уже полно дурацких слухов и кривотолков. И мне бы не хотелось самому уподобляться болтунам, — сказал он.

Я промолчал.

— Раньше я никогда не знал об этом, — продолжал Сэндерсон. — Мне всегда казалось, что я довольно хорошо информирован и просвещен в подобных вопросах, но тем не менее до сегодняшнего дня я этого не знал. Как ты, наверное, можешь себе представить, вся медицинская общественность города взбудоражена. Совсем как пчелы в растревоженном улье, вокруг роятся слухи. Еще бы! Дочка Дж.Д.Рэндалла умирает от аборта — как же другие врачи могут упустить такую возможность и не обсудить промеж собой такое. На чужой роток не накинешь платок. — Он тяжко вздохнул. — Ну, в общем, чья-то жена сказала моей жене. Я даже не знаю, верить в это или нет.

37

Хромофобной аденомой называется опухоль гипофиза. Это медленно растущее и относительно доброкачественное новообразование, но оно оказывает давление на зрительный нерв, вызывая зрительные симптомы, а также может стать причиной эндокринной дисфункции.