Вынужденная мера - Крайтон Майкл - Страница 52

Роман Джонс. Я совсем запамятовал о нем. Парень просто исчез, затерялся среди других персонажей, утонул в море лиц. Я долго вглядывался в снимок, стараясь запомнить черты, понять, чего стоит их обладатель. Но не сумел: слишком уж заурядная была физиономия. Кривая ухмылка самца, облаченного в серебристый прикид. Не разберешь, то ли веселая, то ли злорадная. Безликий образ на публику.

Я никогда не блистал красноречием, и меня удивляет, откуда у моего сына Джонни эта ловкость в обращении со словами. Оставаясь наедине с собой, он возится с игрушками и выдумывает разные забавные каламбуры, сочиняет стихи или сказки, которые увлеченно рассказывает самому себе. У Джонни чертовски тонкий слух, и он то и дело прибегает ко мне с расспросами. Однажды он спросил, что такое девфамация, причем произнес это слово правильно, хотя и очень осторожно, словно боялся раздавить его языком.

Поэтому я совсем не удивился, когда Джонни подошел ко мне и спросил:

– Пап, а что такое подпольный акушер?

– Зачем тебе это?

– Один полицейский сказал, что дядя Арт – подпольный акушер. Это плохо?

– Иногда, – ответил я.

Джонни прильнул к моему колену, уткнувшись в него подбородком, и посмотрел на меня громадными карими глазами, точь-в-точь такими же, как у Джудит.

– А что это такое, пап?

– Ты не поймешь, – ответил я, пытаясь выиграть время.

– Это какой-то доктор? Навроде невропатолога?

– Да. Только акушер делает другую работу, – я усадил Джонни на колено и ощутил приятную тяжесть маленького тельца. Мой сын подрастал и становился увесистым. Джудит уже начала поговаривать о новом малыше.

– Это врач, который занимается маленькими детьми, – пояснил я.

– Как простой акушер? Не подпольный?

– Да, – ответил я. – Как простой акушер.

– Он достает ребенка из мамы?

– Да, только совсем по-другому. Иногда ребенок бывает нездоровый. Рождается, а говорить не может…

– Они все не могут, – заметил Джонни. – Только потом учатся.

– Да, – согласился я. – Но некоторые рождаются без ручек или ножек. Иногда появляются уродцы. Чтобы этого не произошло, доктор вытаскивает такого ребеночка до срока и убирает.

– Пока он не вырос?

– Совершенно верно, пока он не вырос.

– А меня тоже вытащили до срока?

– Нет, – ответил я, обнимая сына.

– А почему у некоторых детей нет рук или ног?

– Это просто случайность, – ответил я. – Ошибка.

Джонни вытянул руку и принялся изучать её, сжимая и разжимая пальцы.

– Руки как руки, – сказал он.

– Да.

– Но ведь они есть у всех.

– Нет, не у всех.

– У всех, кого я знаю.

– Верно. Но иногда люди рождаются и без рук.

– Как же они играют в мяч?

– Они вообще не играют.

– Это плохо, – рассудил Джонни и снова пытливо посмотрел на свой сжатый кулачок. – А почему у тебя руки на месте?

– Ну… потому что… – начал я, но вопрос оказался мне явно не по силам.

– Почему?

– Потому что внутри человека есть особый код.

– А что такое код?

– Ну, это такие указания. Код говорит человеку, как ему расти.

– Код?

– Это что-то вроде чертежа.

– А… – задумчиво протянул Джонни.

– Понимаешь, это как твои кубики. Ты смотришь на картинку и строишь то, что на ней нарисовано. Вот что такое чертеж.

– Ага.

Я не знал, понял ли он меня. Джонни поразмыслил над моими словами и поднял глаза.

– А если достать ребенка из мамы, что с ним будет?

– Он уйдет.

– Куда?

– Просто уйдет, – буркнул я, в надежде избежать дальнейших объяснений.

– Эх, – вздохнул Джонни, слезая на пол. – А дядя Арт на самом деле подпольный акушер?

– Нет, – сказал я, понимая, что не могу ответить иначе. Не хватало еще, чтобы мне позвонила воспитательница детского сада и сообщила, что дядька Джонни делает подпольные аборты.

Но чувствовал я себя препогано.

– Вот и хорошо, – молвил Джонни. – Я очень рад.

И побрел прочь.

– Ты ничего не ешь, – сказала Джудит.

Я отодвинул тарелку.

– Спасибо, я не очень голоден.

Джудит повернулась к Джонни.

– Доедай, сынок.

Джонни зажал вилку в маленьком кулачке.

– Я не очень голоден, – сказал он и покосился на меня.

– Еще как голоден, – заверил я его.

– А вот и нет.

Дебби, совсем ещё крошка, с трудом достававшая носом до края стола, бросила нож и вилку.

– Я тоже не голодная, – заявила она. – И еда не вкусная.

– А по-моему, очень вкусная, – возразил я и, дабы исполнить родительский долг, набил рот снедью. Детишки подозрительно наблюдали за мной. Особенно Дебби. Она была на удивление смышлена для своих трех лет.

– Ты просто хочешь, чтобы мы тоже ели.

– Нет, мне правда нравится, – ответил я, снова набивая рот.

– Ты притворяешься!

– Ничего подобного.

– Тогда почему ты не улыбаешься? – спросила Дебби.

К счастью, в этот миг Джонни все-таки решил подкрепиться. Погладив себя по животу, он сказал:

– А ведь и правда вкусно.

– Честно? – не поверила Дебби.

– Да, очень, – подтвердил Джонни.

Дебби принялась ковырять вилкой еду, осторожно взяла немножко, но не успела поднести вилку ко рту – все посыпалось на платье. После этого Дебби, как и полагается нормальной здоровой женщине, разозлилась на всех, кроме себя, и заявила, что еда отвратная и с неё довольно. Джудит начала строго величать её «юной леди» (верный признак материнского раздражения), а Дебби принялась канючить, и это продолжалось до тех пор, пока Джонни не покончил с едой и не показал нам горделиво свою вылизанную до блеска тарелку.

Прошло ещё полчаса, прежде чем нам удалось уложить детей. Вернувшись на кухню, Джудит спросила:

– Кофе?

– Да, пожалуй.

– Мне жаль, что малыши капризничают. Последние дни им было очень нелегко.

– Как и всем нам.

Джудит разлила кофе и присела к столу.

– Мне все не дают покоя эти письма к Бетти, – сказала она.

– А что такое?

– Ничего особенного. Просто их общий дух. Оказывается, вокруг нас – тысячи и тысячи людишек, которые только и ждут удобного случая. Тупые узколобые мракобесы.

– Демократия в действии, – ответил я. – Эти людишки правят страной.

– Хватит надо мной смеяться.

– Я не смеюсь. Я понимаю, о чем ты говоришь.

– Мне страшно, – продолжала Джудит, пододвигая мне сахарницу. – Кажется, мне лучше уехать из Бостона и никогда не возвращаться сюда.

– Везде хорошо, где нас нет, – ответил я. – Пора бы свыкнуться с этой мыслью.

У себя в кабинете я убил два часа, просматривая старые учебники и журнальные статьи. И размышляя. Я не знал, как связать воедино всех этих людей – Карен Рэндэлл, Сверхголову, Алана Зеннера, Бабблз, Анджелу. Я пытался разобраться в действиях и побуждениях Уэстона, но в конце концов только ещё больше запутался.

– Девять часов, – объявила Джудит, входя.

Я поднялся и натянул пиджак.

– Убегаешь?

– Да.

– Далеко?

Я улыбнулся.

– Поеду в один бар в центре.

– Это ещё зачем?

– Будь я проклят, если сам знаю.

«Электрический виноград» располагался рядом с Вашингтон-стрит. Выглядел он весьма непритязательно – старое кирпичное здание с широкими витринами, заклеенными бумагой, на которой красовались надписи: «Зефиры каждый вечер. Лихие плясуньи». Не знаю, как насчет плясуний, но рок-н-ролл и впрямь был лихой и разносился по всей округе.

Было десять часов. Четверг. Не очень оживленный вечер. Два-три морячка, столько же проституток. Эти последние отирались в конце квартала, приняв зазывальную стойку цапли и выпятив животы. Одна каталась вокруг бара на маленькой спортивной машинке. Проезжая мимо меня, она призывно похлопала замурованными в тушь ресницами.

Внутри бара было чадно, смрадно, влажно и по-звериному потно. Грохот стоял оглушительный, он сотрясал стены, давил на барабанные перепонки, спрессовывал воздух едва ли не до жидкого состояния. У меня зазвенело в ушах. Я остановился, чтобы глаза малость привыкли к темноте. В кабинках вдоль стены стояли дешевые дощатые столы, возле другой стены тянулась длинная стойка. Перед сценой был тесный пятачок, на котором отплясывали двое матросов и две молодые толстухи весьма неопрятного облика. Вот, собственно, и вся клиентура.