Храни нас пуще всех печалей (СИ) - Чернова Ирина Владимировна - Страница 87

Лайнира должна была быть выдана замуж и до свадьбы оставалось всего полгода, как она во всеуслышание заявила, что пойдет замуж только за герцога Одьерского, потому что любит его и ни о ком больше не желает слышать. Уговоры и приказания были бесполезны, герцог вполне мог бы и поступиться своей привязанностью к принцессе ради блага Альветии, но ... она пригрозила, что покончит с собой и он согласился. Возможно, был бы жив дед, все повернулось бы иначе, но он уже давно лежал в гробнице и не мог настоять на своем. Сыграли свадьбу, Лайнира была счастлива, как могут быть счастливы только молодые. Мой отец провел все переговоры с королевским домом Балтии, принеся все необходимые извинения и только благодаря ему не разразилась война между нашими странами. Все шло своим чередом, Жоссен правил твердой рукой и Альветия еще раз доказала миру, что стоит на ступеньку выше всех.

Мне уже исполнилось восемнадцать, когда я случайно наткнулся на запертую комнату, полную рукописей и книг, это был архив деда. Королева Клементина много рассказывала мне о нем, так что я вполне осязаемо представлял себе личность деда, а тут еще хранились и его дневники, что было неизмеримо ценно. Я принялся изучать их, помогал мне Эдгар, сын нашего небогатого соседа, с которым я дружил с детства. Эдгара, миледи, вы знаете, как отца-настоятеля ордена беарнитов в замке Тройден.

Изучение дневников деда и хроник, составленных в разные времена различными людьми, имеющих отношение к амплификаторам, поначалу не вызывало во мне особого интереса, но чем дальше, тем запутанней становились размышления Людвига, посвященные вопросу появления этого обряда в Альветии. Но не это меня заинтересовало больше всего... Дневники Людвига оказались более страшными, чем я мог себе это представить. Оказывается, королева Клементина была любовницей герцога Одьерского и дед знал об этом. Совместно с Аньерским они подготовили целый план по устранению короля Людвига, чтобы Одьерский потом мог сесть на освободившийся трон Альветии. Королева Клементина повелась на красоту и обаяние Робера, как звали моего отца, и когда ей стали понятны планы заговорщиков, она уже не могла ничего поделать - она была по уши влюблена и готова была на все, лишь бы Робер был рядом. Стать королем мой отец не мог, он стал только регентом при несовершеннолетнем Жоссене, но тем не менее он правил Альветией, сообразуясь с нуждами страны и ее подданных. Все планы Клементины и Робера нарушила принцесса Лайнира, которая влюбилась в герцога Одьерского и не пожелала ни за кого больше идти замуж, кроме него. Может быть, ее бы и выдали замуж все равно, но Клементина, которая обожала Лайниру и была готова ради нее на все, согласилась на этот брак. Отец был растерян, но если в случае его регентства они так и не смогли бы официально сходить в храм Творца с королевой-матерью, то здесь ему светило гораздо большее, чем в браке с Клементиной... Лайнира была молода и у него могли быть дети от нее, которым он мог передать свой титул. Так что все случилось, как случилось и они стали мужем и женой. Отец был старше матери всего на двадцать лет, а это совсем небольшая разница, миледи. Они оба уже давно состарились и умерли, оба похоронены здесь, в фамильном склепе, где когда-то и я присоединюсь к ним. До конца своей жизни мать любила отца так, что была готова на все ради него. Не знаю, любил ли он мою мать в молодости, но чем старше он становился, тем больше он привязывался к ней и свой конец они встретили вместе, не проснувшись однажды утром. Не думаю, что она знала о его темном прошлом, но кто вас поймет, женщины? Клементина тоже молчала обо всем, но когда я пришел к ней, вооруженный тем, что узнал из записей деда, она рассказала мне многое, постоянно обвиняя себя во всем случившемся много лет назад. Все это похоронено теперь во мне, миледи и то, что я вам сейчас поведал, это только для вас. Остальное вам не имеет смысла знать, то прошлое касается только меня.

- М-да, ну и страсти у вас тут кипят, лорд Магнус, - передернулась я от картины, представив себе все как наяву. - А где все книги и хроники, которые собирал ваш дед? Куда вы их дели?

- Миледи, там очень много личного и я не думаю, что было бы правильно знакомить вас с ними, - твердо ответил он. - Ваше время еще не пришло.

- Лорд Магнус, я понимаю, что личными могут быть дневники вашего деда, его выкладки и заметки. Но чем могут быть личными книги про амплификаторов и исторические хроники тех, кто жил много лет назад? Да, а вы теперь получаетесь почти принцем крови, да?

- Миледи, есть книги, которые остаются личными, даже если пройдет тысяча лет, - подчеркнуто сухо ответил лорд. - Они не предназначены для всех.

- Ну так уберите эти личные книги и дайте мне хоть что-нибудь из архива вашего деда! Может быть это мне пригодится больше, чем вам?

Никакие уговоры и доводы так и не помогли, лорд Магнус наотрез отказался давать мне что-либо читать из архива и оставалось только бессильно скрежетать зубами, прикидывая, где бы этот архив мог храниться сейчас. По всему получалось, что хранился он как раз в той части замка, которую занимали беарниты, и путь туда был мне заказан. Пока заказан, но все меняется в этом мире...

Каждый день с рассветом я начинала тренировку с братом Диром. Ежедневный бег по двору, приседания с небольшим мешком песка, опять бег с этим же мешком на плечах, а потом в руки бралась самая обыкновенная палка, которой надо было научиться владеть, как продолжением собственной руки. У брата Дира это получалось виртуозно... Болели натертые ладони, полирующие имитацию меча, ныла правая рука и плечо, а брат Дир опять медленно демонстрировал, какими должны быть правильные движения и заставлял повторять их бессчетное количество раз. К концу первого месяца я перестала чувствовать себя выжатой тряпкой к концу очередного занятия, дыхание постепенно становилось все ровнее и ровнее, даже если увеличивались нагрузки. На втором месяце занятий монах принес нам деревянные мечи и теыперь начался новый этап обучения, сопровождаемый не столько болезненными, сколько обидными легкими тычками деревянного меча везде, где он мог дотянуться.

- Вы ранены, леди. - Слабый тычок под ребра или в ногу.

- Вы убиты.

Последнее раздражало неимоверно, но возражать было бессмысленно - даже нечего и спорить, объясняя, почему я поступила именно так и никак иначе. Раз он сказал, что я убита, наверняка я пропустила обманный выпад, не заметила движения руки и в реальном бою не смогла бы продержаться и пяти минут. Приходилось мириться с собственным несовершенством, молча сопеть и вытирать пот со лба или бессильные слезы. И снова повторять одни и те же движения, стараясь уловить взглядом будущую траекторию взмаха меча противника. Нельзя было отвлекаться ни на секунду, нельзя смотреть противнику в глаза, надо видеть только его руки и оружие в них, чтобы предугадать то, что он еще только собирается сделать. Один раз мне даже удалось что-то подобное, но в ответ я получила такую серию быстрых ударов, что не успела среагировать ни на один.

- Вы убиты, леди. Повторяем сначала.

Иногда я думала, что других слов монах попросту не знает, так что его винить за это? Иногда я приходила во двор и меня встречал не брат Дир, а тот молодой парнишка, который был у беарнитов кем-то вроде посыльного. Он сообщал, что монах уехал с братьями в сторону перевала и будет через день-два. Почему-то было обидно, что сам брат Дир не считал нужным предупреждать меня о своем отсутствии заранее, в эти дни я тренировалась самостоятельно, стараясь делать все, как монах требовал от меня. Потом он возвращался и все начиналось сначала...

Пошел уже третий месяц, как я начала тренировки у беарнитов. Осень стояла сухая и холодная, по утрам землю сковывали заморозки и облачка пара вылетали изо рта при каждом вдохе-выдохе. Иногда в утреннем воздухе кружили легкие редкие снежинки, не таявшие на холодных каменных плитах двора. Солнце вставало с каждым днем все позже и позже и я зачастую приходила во двор еще затемно, но никогда не была первой - брат Дир всегда уже был во дворе раньше меня. Короткие поклоны друг другу и опять все сначала - разминка и отработка движений, могущих спасти мне когда-нибудь жизнь.