Преобладающая страсть. том 2 - Майкл Джудит - Страница 88

– Они поверят тебе, потому что хотят поверить, – сказал Ник. – Ты была очень хороша, а большинство людей не так проницательны, как Валери. Во всяком случае, главное заключено в словах, и мы восхищены ими. Думаю, тебе не следует беспокоиться.

– Пап, можно тебя на минуточку? – позвал Ника Чед.

Он стоял около двери, переминаясь с ноги на ногу.

Когда Ник приблизился к нему, он, понизив голос, спросил:

– Как ты думаешь, мама видела?

– Возможно. Не ты ли говорил мне, что она смотрит три телепрограммы одновременно?

– Да, но, быть может, не сейчас.

– Думаю, что именно сейчас. О чем ты думаешь, мой друг?

– Я подумал, может быть… ну, мне стало не по себе, понимаешь, думать, что она видит, как Лили говорит все это. Наверное, она одна: у нее нет друзей; и я подумал, что, может быть, ей очень тяжело от слов Лили, которую она очень любила и которой доверяла. Поэтому я подумал, может быть, понимаешь, потому что у нее никого нет…

– Хочешь поговорить с ней?

– Да, понимаешь, ей не с кем поговорить… просто хочу… быть рядом…

Ник прижал сына к себе, взъерошил ему волосы.

– И ты имеешь в виду не телефонный разговор. Ты хочешь поехать к ней в Мидлбург, верно?

Чед взглянул ему в глаза.

– Спасибо, пап.

– Знаешь, Чед, я не буду заходить к ней в дом.

– Да, не стоит, она просто с ума сойдет, если ты зайдешь. Мог бы подождать меня в машине? Я ненадолго. Мы с ней никогда долго не разговариваем, ты же знаешь.

– Да.

Ник подошел к Валери, сидевшей в кресле около кровати Лили.

– Чед хочет поехать в Мидлбург. Это займет, по меньшей мере, часа два.

– Я побуду с Лили, – мгновенно ответила Валери, – а вы оба поезжайте. Когда вернетесь, я буду здесь.

Ник наклонился и поцеловал ее.

– Спасибо, любимая.

Они с Чедом вышли из палаты, чтобы отправиться в Морган Фармс.

Все окна сияли. Дом Сибиллы выглядел празднично. Каждое окно походило на яркое, добродушное солнце; вдоль аллеи, ведущей к дому, светили фонари.

– У нее гости, – неуверенно проговорил Чед.

– Не думаю, – ответил Ник. – Не видно ни одной машины.

– Но…

– Мне кажется, ей не хочется находиться в темноте.

– А…

Ник припарковался недалеко от дома.

– Давай, иди. Побудь с ней. Торопиться незачем.

– Хорошо.

Чед открыл дверцу машины, но выходить не торопился.

– Как ты думаешь, она обрадуется мне?

– Не знаю, – ответил Ник. – Может быть, обрадуется, но не сумеет выразить свою радость. Может быть, ей будет стыдно за себя и тяжело сознавать, что тебе все известно. Мне кажется, тебе не следует ожидать, что она будет настроена дружелюбнее, чем обычно.

– Да, так я и думал. О'кей, – и ничего не добавив, Чед вышел из машины и направился к парадной двери.

Он позвонил. Звонок прозвучал необыкновенно громко.

– Входи, – сказал открывший дверь привратник. – Твоя мать в телевизионной комнате.

– Спасибо.

Чед прошел мимо него и поднялся по лестнице в комнату, располагавшуюся рядом со спальней Сибиллы. Когда-то в этой комнате Валери держала свой гардероб. Теперь здесь располагались четыре телевизора, два больших кожаных кресла и круглый столик для кофе, заваленный книгами. Рядом с Сибиллой стояли бутылка коньяка и стеклянный сифон.

– Привет, – сказал Чед, остановившись в дверях, ожидая, когда Сибилла повернется к нему, оторвавшись от четырех телеэкранов, настроенных на различные каналы.

Увидев Чеда, Сибилла удивленно подняла брови.

– Ты что здесь делаешь?

– Подумал, что, может быть, составлю тебе компанию. Можно войти?

– Компанию? – повторила она. – Зачем?

– Я… ну… я смотрел… я видел… можно войти?

Она пожала плечами. Чед расценил этот неопределенный жест как разрешение. Он устроился в одном из огромных кресел, стараясь не скользить по мягкой коже и не утонуть в его необъятной глубине. Появился привратник, держа поднос с легкими напитками и тарелкой с хрустящим печеньем, поставив его на кофейный столик ближе к Чеду и безмолвно удалился. Чед скользнул по креслу вперед, налил бокал золотистого эля. Взял из корзиночки, стоящей около Сибиллы, кубик льда и с тарелки два печенья.

– Благодарю, – сказал он.

Сибилла смотрела на экраны телевизоров, ее глаза перескакивали с одного на другой и обратно. Чед ждал, нервно похрустывая печеньем и стараясь подцепить крошки, упавшие на колени.

– Ты говоришь, смотрел? Что? – наконец спросила его Сибилла. Она продолжала следить за экранами, хотя уже нажала кнопку дистанционного управления, отключившую звук.

– Лили. По телевидению. Я подумал, что тебе плохо, потому что она сказала…

– Знаю, что она сказала. Зачем ты пришел сюда?

– Я же сказал… Я думал, что тебе плохо.

– И что, ты полагаешь, мог бы сделать?

– Просто… – Чед съежился на кресле. Ему вдруг захотелось оказаться… неважно где, но совершенно в другом месте. Ему было невыносимо больно видеть напряжение, с которым мать держала голову. У нее был очень несчастный вид. В то же время он был немного напуган, так как в ней проглядывалось нечто неизвестное, жесткое и неприступное.

– Просто сказать, что я тут, – выпалил он. – Мне не нравится быть одному, когда случаются неприятности. Вот я и подумал, может быть, тебе тоже. Я не хочу, ну, чтобы ты была одна.

Губы Сибиллы пришли в движение.

– Очень приятно.

«Люби меня, – беззвучно молил Чед. – Пожалуйста, люби меня, пожалуйста, ну, хоть совсем немного!»

Она сидела неподвижно, глядя на экраны.

– Ты становишься совсем большим мальчиком. Таким же высоким, как отец.

– Да. Или выше, он говорит.

Плечи Чеда опустились. «Мне кажется, она не умеет любить. Может быть, никто никогда не учил ее любить. Кроме… Не думаю, что этому нужно учиться».

– Она лгала, – равнодушным тоном произнесла Сибилла. – Они все лгут про меня. Помнишь, я рассказывала тебе, что люди лгут?

Чед молчал.

– Помнишь?

– Да, – произнес он.

– Я извлекла ее из ниоткуда и превратила в одну из известнейших проповедниц в стране. И я брала себе только небольшую толику денег, присылаемых на строительство Грейсвилля, это причитающаяся мне компенсация. Я обо всем ей рассказывала: она сказала, что я могу поступать, как мне заблагорассудится, даже взять больше денег, если возникнет потребность, потому что я заслужила все это. Она знала, чем обязана мне. Но кто-то ее похитил и отравил ложью. Она сказала, что думала, будто любила меня! Заявила об этом по телевидению.

– Да, – сказал Чед. – Я только хотел, чтобы ты знала, что я рядом. И если тебе захочется поговорить или еще что-нибудь, например, пообедать, ты всегда можешь позвонить, и мы могли бы сходить куда-нибудь. Я мог бы просто сидеть и слушать, если ты захочешь поговорить. Потому что ты, ну, одна. В любой момент, когда захочешь.

Сибилла, казалось, внимательно следила за автогонками, которые показывали на одном из экранов.

– Мы никогда много не беседовали.

– Нет… пожалуй, нет. Но мы могли бы, ну, что ли, начать учиться.

– Я скоро буду в тюрьме, – вдруг взорвалась она. – Я лишилась всего, ради чего работала всю жизнь, ты знаешь? Не знаю, как это произошло, все так хорошо начиналось, а потом просто… рассыпалось. И вот теперь я отправлюсь в тюрьму. Ты будешь ненавидеть меня, когда я окажусь там.

– Можешь, ну, хотя бы посмотреть на меня? – попросил Чед.

Медленно Сибилла повернула голову. Они долго молча смотрели друг на друга.

В огромном кресле мать выглядела очень маленькой. Чеду почудилось, что она сморщилась. Волосы не были убраны с прежней тщательностью. На ней был махровый халат. Он ни разу не видел ее в халате; она всегда носила костюмы и платья, отделанные мехом, с яркими золотыми пуговицами или другими украшениями. «Она выглядит такой одинокой, – подумал он, – и только телевизоры составляют ей компанию».

Чед вдруг почувствовал, что он сейчас заплачет. Выскочив из кресла, он подошел к Сибилле. Сам того не ожидая, погладил ее рукой по голове, словно ребенка.