Secretum - Мональди Рита - Страница 99

Я покосился на Атто и не нашел его: он исследовал одну из четырех квартир. Я тоже зашел в нее. Аббат стоял, опершись спиной на дверной косяк. Молча посмотрел на меня остановившимся взглядом.

– Синьор Атто…

– Помолчи.

– Но…

– Я думаю. Я думаю, как это, черт возьми, вообще возможно.

– Что именно?

– Твой попугай. Я нашел его.

– Вы нашли его? – недоверчиво переспросил я.

– Он здесь, в этой квартире, – сказал он и показал на соседнюю комнату, – вместе с подарками от Капитор.

Все так, они были там. Их покрывал тонкий слой пыли, но это были они. Цезарь Август тоже был здесь. Время не пощадило и его. Накрытый невесомым покрывалом, он ждал уже очень давно, чтобы его снова нашли и восхищались им, – такова уж была его натура.

– Мальчик мой, это большая честь для тебя, – сообщил Атто, когда мы зашли в комнату. – Ты стоишь перед одной из самых больших загадок в истории Франции – подарками Капитор.

Картина. Мы нашли картину. Она была очень большая: почти пять метров в высоту и шесть в ширину. Картина стояла на полу комнаты, и на нее никто не обращал внимания, кроме стен и надписей на стенах «Корабля».

На полотне было изображено несколько прекрасных предметов, расположенных в продуманном сочетании порядка и беспорядка. В центре, на переднем плане, была большая, очень богато украшенная золотая чаша во фламандском стиле. На ней можно было узнать две серебряные фигуры: бог моря Посейдон с трезубцем в руке и нереида Амфитрита – его жена. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, на колеснице, запряженной парой тритонов. Я уже знал, что это: один из подарков Капитор, тот, в котором она сжигала свои пастилки с благовониями.

Немного правее, на возвышении, стоял золотой кубок, ножка которого была сделана в виде Кентавра, его конская половина – из золота, а человеческая – из серебра. Без сомнения, это был тот кубок, наполненный миром, который Капитор передала кардиналу.

За двумя этими предметами возвышался большой глобус Земли из дерева на золотой ножке – третий подарок, перед передачей которого сумасшедшая испанка прочитала сонет о счастье, так потрясший его высокопреосвященство.

На картине были нарисованы и другие предметы, дополнявшие художественный смысл изображенного. На заднем плане стоял стол, на нем – красный ковер, лютня, виолончель, цимбалы и книга с музыкальными табулятурами. Возможно, книга даже была раскрыта на странице с той мрачной пассакальей – Passacalli delta vita, – которую по требованию Капитор спел Атто, безмерно напугав этим кардинала. В левом краю благородная породистая собака с робким любопытством вынюхивала что-то на красном ковре, элегантно согнув лапу.

А в центре композиции гордо выступало другое существо – великолепный белый попугай с большим желтым хохолком. Он присел на деревянный глобус, повернув голову налево, к собаке, и тоже поднял одну лапку, словно передразнивая пса и демонстрируя свое высокомерие. Попугай был точной копией Цезаря Августа. Были точно переданы даже его насмешливость и высокомерие.

– Это та самая картина, которую Мазарини заказал голландскому художнику, прежде чем избавиться от подарков Капитор… – вспомнил я, связав таким образом нити рассказа Атто с цепью произошедших здесь событий.

Аббат немного помолчал, взволнованный неповторимостью и важностью момента.

– Бёль. Его звали Питер Бёль. Много лет спустя он стал официальным придворным художником. Я говорил тебе, как он хорош, и теперь ты сам это видишь.

– Картина… действительно великолепна, синьор Атто.

– Знаю. Мне рассказывали о ней, но я никогда не видел ее. Нужно признать, что описание подарков Капитор, которое я дал тебе, было довольно точным. Моя память все еще хорошо служит мне, – добавил он с едва скрываемым удовлетворением.

– Но я понял так, что эта картина осталась в Париже. Разве вы не говорили, что Мазарини сохранил ее для себя?

– Я думал, что она во Франции, но, получается, ошибался. Однако чем больше мы с тобой узнаем о «Корабле», тем больше убеждаемся в одном.

– В чем?

– А в том, что подарков Капитор здесь нет. Или, по крайней мере, они уже не здесь.

– Что вы имеете в виду?

– Я думал, что их доверили Бенедетти и он хранил их здесь, на «Корабле». А сама картина должна была остаться у Мазарини взамен подарков. Вместо этого я нахожу тут эту замену – и никаких следов подарков. Конечно, это не то, что мы надеялись найти, но это все же лучше, чем ничего. Как гласит один из девизов, который мы только что прочитали: «Мудрец знает, как даже в малом можно найти все».

Пораженный, я вновь подумал, что «Корабль» снова доказывает свою странную способность предвидеть (и выполнять) тайные желания людей, которые его посещали.

– Подарки, должно быть, отнесли в другое место, – между тем продолжал рассуждать аббат Мелани. – Но куда? Кардинал никогда не делал ничего без причины.

Мы еще раз направили свой взгляд на картину, одновременно великую, таинственную и роковую.

– Она просто великолепна. А попугай действительно очень похож на Цезаря Августа, – заметил я.

Аббат посмотрел на меня так, словно я был идиотом.

– Не похож.Он и естьЦезарь Август.

– Что вы имеете в виду?

– Я забыл, что ты у нас тугодум. Как ты думаешь, какова вероятность того, чтобы нарисовать на картине одного попугая, похожего на другого, живущего на соседней вилле, и при этом второй попугай не позировал, так сказать, для изображения первого?

– Но ведь картина написана в Париже, – запротестовал я, чрезвычайно обидевшись на сарказм аббата.

– Это не может быть случайностью. Если ты хорошо помнишь, я уже говорил, что сумасшедшая Капитор очень любила птиц. Она всегда была окружена…

– …маленькой стаей птиц, которые составляли ее свиту. Да, вы рассказывали мне об этом. Получается, что много лет назад вы могли видеть и Цезаря Августа! С тех пор прошло немало времени, но ведь попугаи считаются долгожителями.

– Конечно, возможно, я уже тогда видел его. Кто знает? С этой сумасшедшей всегда было и несколько попугаев, но, честно говоря, я никогда не любил этих птиц и не понимал, как человеку может нравиться держать их в доме, при всей той грязи, вони и звуках, которые они производят. Может быть, я и видел твою птицу, но сегодня уже не могу этого вспомнить.

– Абсолютно невероятно, чтобы Цезарь Август оказался именно в вольере на вилле Спада! – воскликнул я, так как меня не очень убедили рассуждения аббата.

– Милосердное Небо, это совершенно очевидно! По-видимому, Капитор оставила Цезаря Августа в Париже, возможно, подарила кому-то или по ошибке забыла птицу, кто знает. Ну сам представь, что обязательно должен был сделать Мазарини, узнав, что сумасшедшая оставила ему в городе еще и эту противную птицу?

– Ну, думаю, он… отправил ее как можно дальше.

Вместе с тремя подарками. В конце концов, он мог оставить попугая для картины. А теперь расскажи мне, что тебе известно о нем.

– Все, что я знаю, это то, что попугай много лет принадлежал Дяде кардинала Фабрицио Спады, монсиньору Виргилио Спаде, упокой Господь его душу. Он был странным субъектом, любил античность и всякие редкие вещи. Я знаю, что он обладал своего рода кунсткамерой, где были собраны необычные предметы.

– Это я знаю. Когда умер Виргилио Спада, я уже целый год находился в Риме. Он очень ценил певцов-кастратов. Думаю он учился у иезуитов и им хотелось, чтобы он был в их ордене, но тот решил войти в братство ораторианцев святого Филиппо Нери так как влюбился в голос великого Жиролано Россини – знаменитого солиста ораторий. Кроме того, Виргилио был другом кастрата Лорето Виттори, учителя пения королевы Швеции Кристины и он лично назначил себе в слуги другого юного певца, Доменико Тассинари, который отказался от музыкальной карьеры и стал ораторианцем, как и его господин.

Пока Атто продолжал с удовольствием рассказывать о дружбе Спады с кастрированными певцами, я продолжал думать о попугае.