Толстая тетрадь (журнальный вариант) - Кристоф Агота - Страница 13

Наши выступления повсюду пользуются большим успехом. Люди считают, что у нас хороший голос, хлопают нам и все время просят повторить наши номера.

Театр

Иногда, если публика внимательна, не слишком пьяна и не очень шумит, мы показываем одну из маленьких пьес, которые мы сами придумали. Например, «Богач и бедняк».

Один из нас играет богача, другой бедняка.

Богач сидит за столом и курит. Входит бедняк:

— Я уже наколол ваши дрова, сударь.

— Тебе трудиться полезно. Для здоровья хорошо. Вон какой ты здоровый — щеки-то румяные какие!

— Но у меня руки замерзли, сударь.

— Подойди-ка сюда! Покажи руки. Фу, как ты их запустил! Вся кожа в трещинах и болячках! Просто отвратительно!

— Это от холода, сударь. Это цыпки.

— Бр-р, вечно вы, бедняки, цепляете разные скверные болезни. Это все оттого, что вы такие грязные. Ну ладно, на — вот тебе за работу.

Он кидает бедняку пачку сигарет, и бедняк закуривает. Но он стоит у дверей, и пепельницы поблизости нет, а подойти к столу он не осмеливается, поэтому он стряхивает пепел себе в ладонь. Богач, который хочет поскорее выпроводить бедняка, притворяется, будто не замечает, что тому нужна пепельница. Но бедняк не хочет уходить, потому что он голоден. Он говорит:

— У вас хорошо пахнет, сударь.

— Это потому, что у меня в доме чисто. Это запах чистоты.

— У вас еще и горячим супом пахнет, сударь. Я сегодня еще не ел…

— И напрасно. Что касается меня, я сегодня обедаю в ресторане, потому что дал кухарке выходной.

Бедняк принюхивается:

— А супом пахнет…

Богач сердито кричит:

— Не может тут супом пахнуть; никто тут никакого супа не варит; это или от соседей тянет, или мерещится тебе! Вы, бедняки, ни о чем не можете думать, кроме своего брюха, — вот почему у вас нет денег: вы их проедаете на супе и колбасе! Свиньи вы прожорливые, вот и все! Нечего тут стоять, пеплом пол посыпать! Убирайся, и чтоб я тебя больше не видел!

Богач отворяет дверь, пинками выгоняет бедняка, и бедняк падает на мостовую.

Потом богач запирает дверь, садится за стол, наливает себе большую тарелку супа и, складывая ладони, говорит:

— Благодарю Тебя, Господи Иисусе, за милости Твои и блага, иже даровал нам за наше смирение!

Воздушная тревога

Когда мы только приехали к бабушке, воздушных налетов на Городок почти не было. Теперь они случаются все чаще и чаще. Сирены начинают выть в любое время дня и ночи — совсем как в Большом Городе. Люди прячутся по подвалам и погребам. Улицы во время налетов пустеют. Иногда хозяева даже оставляют открытыми двери домов и лавок. Мы этим пользуемся — заходим и берем что хотим.

Сами мы никогда не прячемся в погреб. Бабушка тоже не прячется. Днем мы работаем, как обычно, и ночью спим, как спали.

Чаще всего самолеты просто пролетают над Городком и сбрасывают бомбы по ту сторону границы. Но иногда бомба все-таки попадает в дом. Когда такое случается, мы находим место, куда упала бомба, по столбу дыма и идем посмотреть, что разрушено. Если в разрушенном доме находится что-нибудь нужное нам, мы это берем.

Мы заметили, что люди, которые прятались в подвалах разбомбленных домов, всегда погибают. Зато печка и труба почти всегда остаются неповрежденными, даже если дом рушится.

Иногда самолет пролетает очень низко, стреляя из пулеметов по людям на улице. Денщик объяснил нам, что, когда самолет летит на нас, нужно быть очень осторожными, но когда он над головой, опасности уже нет.

Из— за налетов запрещено зажигать огни, если окна не закрыты плотными шторами. Бабушка считает, что проще вовсе не зажигать лампу. Ночью патрули ходят по улицам и следят за соблюдением этого приказа.

Однажды за ужином мы разговариваем о самолете, который сбили возле Городка: он загорелся и упал. Мы видели, как летчик выпрыгнул из него с парашютом.

— Мы не знаем, что было дальше с этим вражеским летчиком, — говорим мы.

Бабушка говорит:

— Вражеским? Это наши друзья, наши братья. Скоро они придут сюда.

Как— то мы идем по улице во время налета. К нам бросается испуганный человек:

— Нельзя оставаться на улице после сигнала воздушной тревоги!

Он тянет нас за руки к двери:

— Сюда, сюда!

— Мы не хотим прятаться.

— Это же убежище! Здесь вы будете в безопасности.

Он открывает дверь и вталкивает нас внутрь. Подвал полон людей. Здесь царит молчание. Женщины прижимают к себе детей.

Вдруг где-то раздаются взрывы бомб. Они приближаются. Человек, который загнал нас в убежище, бросается к куче угля в углу и пытается зарыться в нее. Некоторые женщины при виде этого презрительно фыркают. Одна старуха говорит:

— У него нервы не в порядке. Поэтому ему дали отпуск.

Внезапно мы чувствуем, что нам трудно дышать. Мы отворяем дверь подвала; какая-то толстая женщина вталкивает нас внутрь и снова запирает дверь. Она кричит:

— Вы что, спятили?! Сейчас выходить нельзя!

Мы говорим:

— В подвалах люди всегда погибают. Мы хотим выйти отсюда.

Толстуха заслоняет собой дверь и показывает нам нарукавную повязку Гражданской обороны:

— Я здесь главная! И вы никуда не пойдете!

Мы кусаем ее толстые руки, мы пинаем ее в голени. Она кричит и пытается ударить нас. Люди смеются. В конце концов она, вся красная от стыда и гнева, говорит:

— Ну и катитесь! Ступайте! Чтоб вас там прибило! Невелика потеря!…

Оказавшись на улице, мы снова можем свободно дышать. Это был первый раз, когда мы испугались во время налета.

Налет продолжается, бомбы падают на Городок.

Человеческое стадо

Мы приходим в дом священника забрать стираную одежду. Мы сидим с экономкой на кухне и едим хлеб с маслом. Вдруг с улицы раздаются крики. Мы кладем хлеб с маслом на стол и выбегаем на улицу. Люди стоят возле своих домов; все смотрят в сторону железнодорожной станции. По улице бегут дети и взволнованно кричат:

— Ведут! Ведут!

Из— за угла показывается армейский джип с иностранными офицерами. Он медленно едет по улице, а за ним идут солдаты с ружьями, которые висят у них поперек живота. За ними движется как бы стадо -только это стадо состоит из людей. Идут дети, такие, как мы. Женщины, как наша мама. Старики, как сапожник.

Здесь их две или три сотни, они бредут по улице, а по сторонам идут солдаты. Некоторые женщины несут маленьких детей за спиной, на плече или прижимают их к груди. Одна женщина падает; ее соседи протягивают руки, подхватывают ее и ребенка и несут обоих, потому что солдаты уже навели на них ружья.

Никто ничего не говорит, никто не плачет; все смотрят только под ноги. Все, что слышно, — это только стук кованых сапог солдат.

Прямо перед нами из толпы протягивается худая, грязная рука:

— Хлеб…

Экономка улыбается и делает вид, будто хочет положить в протянутую руку свой кусок хлеба; она подносит его к грязной ладони и, хохоча, отдергивает и откусывает сама, говоря:

— Самим есть нечего!

Солдат, который видел это, сильно шлепает экономку по заду; он щиплет ее за щеку, а она машет ему платочком, пока колонна не скрывается за облаком пыли в стороне заходящего солнца.

Мы возвращаемся в дом. Из кухни мы сквозь открытую дверь видим приходского священника — он стоит на коленях перед большим распятием в углу своей комнаты.

Экономка говорит:

— Доедайте свой хлеб с маслом.

Мы говорим:

— Нам больше не хочется.

Мы идем в комнату. Священник оборачивается:

— Может быть, хотите помолиться со мной, мальчики?…

— Мы никогда не молимся, вы это прекрасно знаете. Но мы хотим понять.

— Вы не поймете. Вы еще слишком малы.

— Зато вы уже взрослый. Вот поэтому мы и спрашиваем вас. Кто эти люди? Куда их увели? Почему?…

Священник встает, подходит к нам, закрывает глаза и говорит:

— Пути Господни неисповедимы.