Экипаж машины боевой - Кривенко Виталий Яковлевич - Страница 63

Со стороны этот дедок выглядел как-то нереально, от него веяло непонятной, наводящей легкую тревогу таинственностью. А может это мне, с мозгами затуманенными кайфом, все вокруг казалось таким неестественным и неправдоподобным. Возникло такое ощущение, будто в этом мире уже ничего не существует, только лишь я с автоматом, и этот загадочный мулла возле маленькой мечети, расположенной на фоне бескрайних и могучих афганских гор.

– Чем это я оскверняю это место? – нарушил я молчание.

– У тебя оружие, и руки в крови, – спокойно ответил он.

Я машинально взглянул на свои руки, не сразу поняв смысл сказанного.

– Да не понимай все так буквально, глупый человек, – сказал старик, с еле заметной усмешкой в голосе.

Говорил он на русском довольно-таки сносно и грамотно, хотя и с хорошо заметным восточным акцентом. Хорошо говорить на русском, вообще-то, не свойственно старцам отдаленных кишлаков Афганистана. Даже в наших азиатских республиках не все старики из аулов так хорошо владеют русским, как этот духовский мулла.

– Откуда на русском так хорошо говоришь? – спросил я.

– Я родился и долго жил в Самарканде, и большинство жителей этого кишлака тоже выходцы из советской Азии. Автомат-то опусти. Или ты меня боишься?

«Да действительно, чего это я, как дурак вцепился в этот автомат» – подумал я и, щелкнув предохранителем, опустил свой АКС.

– А почему оказался здесь? – опять задал я вопрос.

– Длинная история, да и тебе она ни к чему, – ответил старик.

– Ты ведь мулла?

– Считай, что да.

– Как это?

– В Самарканде я принял ислам, и какое-то время проповедовал его среди советских мусульман, за что и был объявлен врагом советской власти.

– Наверное, поэтому ты здесь и оказался? – высказал я свою догадку.

– Отчасти, да.

– Значит, есть еще причины? – поинтересовался я.

– Я ведь уже сказал, тебе это знать ни к чему, – твердым голосом ответил мулла, дав понять, что на эту тему он говорить не хочет.

Ну что ж, не хочет этот мулла говорить, почему он здесь оказался, и не надо. Мне вообще-то хотелось поговорить с ним совсем о другом, и поэтому, воспользовавшись случаем, я задал ему интересующий меня вопрос:

– Ну, раз ты мулла, тогда ответь мне, бог вообще существует, или это сказки, которыми вы людям парите мозги?

– Твой вопрос такой же глупый, как и ты сам, – спокойно ответил мулла, продолжая теребить четки.

Довольно дерзко отвечал этот мулла, но его слова у меня обиды почему-то не вызывали, может потому, что говорил он без злобы и презрения, чего не скажешь о большинстве местных афганцев. Ну и я в свою очередь тоже решил говорить все, что думаю о всякого рода вероисповеданиях.

– Ну, хорошо, пусть я глупый. Но раз ты такой умный и веришь в Аллаха, тогда скажи мне, если аллах существует, то почему все это вокруг происходит, почему война, почему убивают людей. Неужели он не может остановить все это? Насколько мне известно, Аллах ведь всемогущ!

– Не спрашивай о том, чего понять не сможешь.

– А ты попробуй объяснить, может и пойму.

– Ничего я не буду объяснять, все объяснения тебе – неверующему, пустая трата времени.

– Почему ты решил, что я не верю в бога?

– Если бы в тебе была хоть капля веры, ты не задавал бы таких вопросов.

– Наверное, думаешь, что тебе, праведному, рай уготовлен, а мы, неверные, все в аду будем гореть?

– Каждый получит то, что заслужил, – ответил негромко мулла.

– Вы, проповедники, всегда говорите одну и ту же ерунду. Попроси еще, чтоб я покаялся в грехах своих, скажи, бог милостив, и если я покаюсь, то он меня простит.

– Наивно полагаешь, что судить тебя будет бог.

– А кто же тогда? Или, может, в священные писания что-то новое добавили? – спросил я с издевкой.

– Тебя будет судить твоя совесть, а прощать свои грехи ты будешь себе сам. И до тех пор, пока ты сам себя не простишь, никакой бог тебе не поможет. Запомни это.

– А не слишком ли простой это выход для грешника, судить самого себя?

– Гораздо проще надеяться на милость бога и на его прощение. А самого себя простить намного тяжелее. Ты еще молод и много чего не понимаешь.

– Вообще-то я простой солдат, и здесь нахожусь не по своей воле. Или ты не знаешь, как у нас призывают в армию? – сказал я, как бы оправдываясь перед этим стариком.

– Все мы в этом мире по воле Аллаха. Совершает человек зло, или же он творит добро, все это не зависит от обстоятельств и от места, в котором он пребывает, – спокойно ответил старик.

– Я не убиваю мирных, а воюю с душманами, – снова попытался я оправдаться, сам не зная, зачем это делаю.

– Кого ты пытаешься обмануть, шурави, меня или себя?

После этих слов я виновато опустил глаза, вспомнив горящие кишлаки и крики мирных жителей, пытавшихся спастись от пуль и взрывов.

Я больше не стал ни о чем спрашивать этого муллу, а немного помолчав, развернулся, и молча побрел обратно. Пройдя несколько шагов, я вдруг остановился и резко обернулся назад, старика возле мечети не было, а может все это мне под кайфом померещилось, и никакого муллы и вовсе не было, хотя какое это имеет значение.

Постояв несколько секунд, я пошел дальше, а перед глазами стояли жуткие картины: трупы детей стариков и женщин, лязг танковых гусениц, наматывающих кишки на траки, хруст человеческих костей под натиском многотонной махины, а вокруг кровь, огонь, и бессмысленная пальба. Я в такие моменты пребывал как в трансе, боясь даже думать о том, что все происходящее вокруг меня существует на самом деле. Психика после пережитого восстанавливалась быстро, следующие события захлестывали предыдущие, а служба продолжалась, оставляя за собой кровавый след, о котором будешь помнить всю оставшуюся жизнь.

И прав, наверное, этот призрачный мулла, самый страшный судья – это твоя совесть, от которой никуда не спрячешься, и уж тем более, ничего от нее не скроешь. И когда человек приходит в храм молиться, до конца не раскаявшись в душе, то молитвы эти – пустая трата времени.

А что значит раскаяться? Может быть, это и есть простить самого себя.

ПЛЕННЫЙ СНАЙПЕР

На полпути к блоку я вдруг вспомнил, что собирался вообще-то в дукан, но немного подумав, решил вернуться на блок. До темноты надо было еще сходить на озеро, постираться и искупнуться, а в дукан, если что, можно заслать и Сапога.

Я еще раз обернулся и посмотрел на мечеть, надеясь увидеть рядом с ней знакомую фигуру муллы, но там никого не было, мечеть так же одиноко возвышалась на холме, как и в тот момент, когда я ее первый раз увидел. «Наваждение какое-то» – подумал я, и отправился дальше в сторону блока.

В стороне я заметил девичью фигуру, лицо этой девушки прикрывала чадра, на голове был повязан платок, одета она была в длинное до пят платье. Увидев меня, она остановилась, я тоже остановился и посмотрел на нее.

– Это ведь ты был возле озера? Я тебя узнала, – раздался знакомый девичий голос.

– Лейла, это ты? – удивился я этой неожиданной встрече.

– Да, я.

– Куда собралась? – спросил я, расплывшись в улыбке.

– Домой иду. А ты что здесь делаешь?

– В дукан собирался, но набрел на вон ту мечеть, мулла мне какой-то странный попался, появился из ниоткуда, потом пропал куда-то. Пока с ним болтал, и забыл куда шел, а теперь не хочу обратно возвращаться. Что это за мулла? Он говорит, что из Самарканда.

– Да, он странноватый немного, живет как отшельник в своей мечети, мало с кем общается. Его видят только во время молитвы, а потом он уходит к подножью гор, и там сидит все время. Я слышала, что в Узбекистане он долго сидел в тюрьме, потом сбежал в Афганистан. Здесь в кишлаке, он появился, примерно год назад.

– А сама ты давно здесь?

– Полтора года. Но дедушка мой, уже давно живет в Афганистане.

– А остальные твои родственники, тоже все здесь?

– Мама, сестренка и дедушка, здесь. Брат где-то в Иране, пытается заработать деньги, от него уже полгода нет никаких вестей, мы даже не знаем, жив ли он вообще, – негромко ответила Лейла.