Элемент движения - Сергачева Юлия - Страница 66

Что ж, выбора не осталось…

— Бежим!

Резная малахитовая плитка чуть пружинила под ногами, словно звенья моста были проложены по воде. Беглецы перескакивали по ним, стараясь не задерживаться, и все равно Брюс замечал, как под ступнями бегущей впереди девушки плитки покрываются паутиной тонких светлых трещин. Одна рассыпалась облаком пыли. Брюс едва успел перескочить на следующую.

«Держись! Держись!» — умолял Брюс не то мост, не ту оскальзывающуюся Элию, не то самого себя. Далеко внизу клокотала, пенясь по окоему, мутно-синяя река.

«Удачного пути!» — пожелали руны на следующей плитке, прежде чем распасться.

…Сухо защелкали, осыпаясь, камешки из-под корней, впившихся в противоположный срез берега. Ввинчиваясь в чащу вслед за спутницей, Брюс не оглядывался.

«…Даже дома обращались против жильцов своих. Или, случалось, за ночь скалы окружали селения, не выпуская никого из каменного кулака. А поутру сжимали кольцо так плотно, что и века спустя меж теми камнями и лезвие ножа не протиснуть…

Бывало так, что собственная плоть человека отказывалась служить ему, и он умирал, не в силах сделать ни единого вдоха или глотнуть воды, лежа на берегу реки…»

Лес смыкал за ними стены — плотные, колючие, жилистые. Это нельзя было назвать ветками, это были настоящие замковые ворота с засовами, бескомпромиссно отсекающие путь назад. Но пути вперед тоже не было. Тропа, едва поманив, бесследно сгинула в зарослях.

Хуже всего было то, что живой лес был как попало завален лесом мертвым. Гиппогриф, наверное, уже жалел, что вернулся к неугомонным людям, ибо ему пришлось протискиваться сквозь чащобу, отчетливо скрежеща жестким оперением. Мелким людям проще было продираться через зеленое буйство, перебираясь через поваленные стволы, окостеневшие и чешуистые корни, смахивающие на змей, и через змею, притворившуюся корнем.

Брюс взмахнул руками, удерживая равновесие, когда «корень» внезапно конвульсивно содрогнулся.

— Спа… спасибо, — ошарашено выдохнул он, когда Элия деловито отсекла ножом здоровенную голову рептилии, вознамерившейся испробовать гостей на зуб.

— Смотри, куда идешь, — посоветовала спасительница раздраженно, не удостоив спасенного взглядом.

Лако с интересом потянул укороченную змею за ошметок шкуры. Из кустов справа тут же высунулась другая змеиная голова. В неподвижных желтых глазах явственно стояло неодобрение. Во весь рост.

Путники понятливо ринулись прочь.

Становилось все темнее. Деревья росли истошно и жадно, занимая каждый клочок почвы. Их словно некая сила выгоняла из земли. Большинство быстро гибло, забивая все желтым и черным буреломом. Кроны высоких деревьев застили свет растущим снизу собратьям, но подлесок не становился реже. Даже напротив, он уплотнялся, превращался в свалявшийся исполинский войлок, который не раздерешь и бороной.

Казалось, между каждыми двумя травинками непременно жаждет втиснуться третья. Все, что могло прорасти, здесь перло вверх, вширь, вглубь. И погибало от истощения, намертво сплетясь с соседями.

— Руку давай, — скомандовал Брюс, проверив на прочность очередной корень. Громадная, вывернутая из земли плеть выгнула морщинистый мост над сплошной мостовой из бледно-голубых грибных шляпок. Мост выглядел подозрительно.

Элия, поколебавшись, все же уцепилась за руку Брюса и забралась следом. Они касались друг друга всего лишь несколько мгновений, но чуть дольше, чем надо бы… Тепло словно спаяло ладони.

И это после того, как они готовы были убить друг друга на переправе?

Сверху хрустнуло, и посыпался листвяной и древесный мусор. Гиппогриф перескакивал с одной ветки, на другую, цепляясь передними когтями, как безумных размеров птица. Только задние копыта то и дело соскальзывали.

— Ему здесь не нравится, — заметила Элия, высвобождая руку и торопясь отвести смягчившийся взгляд.

— Как я его понимаю…

Пока они ползли по корню над грибным полем, от светлых шляпок с каждым неслышным вздохом отделялось облачко спор. Мгновение повисев, рой деловито устремлялся прочь в разных направлениях. Несколько спор добралось и до Брюса. Ужалило, как искрами.

— Вот пакость. — Рядом Элия торопливо заскребла кожу, расцарапывая до крови.

Тут же, будто почуяв ее запах, из гнезда, похожего на мятую берлогу, кое-как втиснутую между стволами, выставилась жуткая клыкастая харя. Может, намерения у нее были самыми дружелюбными, но Брюс и Элия вновь рванули прочь. Хватит уже общения с аборигенами.

Дышалось тяжело. Ветер безнадежно вяз в чаще. Лес вокруг вздымался такой дремучий, что, взобравшись однажды на ярус над землей, вернуться ниже невозможно. Смыкались плотные колючие щиты, под которыми что-то шуршало, голосило и бегало…

— Кого охотники здесь ловят? — мрачно осведомился Брюс в пространство.

И вдруг получил ответ:

— А вот кого! — Элия подцепила краем ножа ссохшуюся, покоробившуюся ременную ловушку, растянутую в листве. В ловушке съежилось что-то пушистое и давно дохлое. — У меня была муфта из такого зверя. Это шушуг пестрый.

— Надеюсь, твоя муфта пахла приятнее… И не поросла грибницей, — добавил Брюс, заметив, что среди ворсин длинного меха пробиваются белесо-голубые пуговицы грибных шляпок.

— Еще у меня было покрывало из цельной шкуры полосатого бузуна, — сообщила Элия. — И если он тоже водится здесь, то нам стоит уносить ноги.

— Почему?

— Этим покрывалом можно было застелить весь главный зал матушкиного замка.

— Вряд ли он здесь развернется, — с сомнением утешил Брюс.

…Зато он вполне мог развернуться здесь.

Путешественники и сами не заметили, как чудовищное буйство леса разредилось, успокоилось, полиняло, оставив после себя буреломы сухих стволов, поваленных как попало, и исполинов-одиночек, растущих, кажется, до самого неба.

Брюс прикоснулся к ближайшему дереву. Морщинистая кора была холодной, жесткой, будто каменной, хотя внешне все еще казалась живой. Зато соседнее дерево и вовсе посерело, покрывшись каменными струпьями, как лишаями.

— Там, кажется, просвет…

Торчащие ветки окостеневшего бурелома изгибались ребрами погибших драконов. Многие деревья обвились друг вокруг друга, закаменев, и больше смахивали не на растения, а на причуды сумасшедшего зодчего. Сильно пахло влажным камнем.

Глухо растрескался и осыпался вниз кусками керамики ствол дуба, который задел крылом гиппогриф. Из черного нутра, из пролома посыпалась труха гнилого дерева.

Под ногами хрустели не то листья, не то глиняные черепки.

Странное место… Не поймешь, могила города или его зародыш… И как мумия или зародыш — он уродлив.

Добрались до него уже к вечеру Чернильный мрак размывал очертания строений, придавая и без того причудливым сооружениям и вовсе инфернальный вид. Камень разросся, как коралл, выплетая твердый ажур. Мутные кристаллы, спаянные в друзы, опухолями усеивали плоскости.

Земля под ногами была полна стеклянных сгустков, как плевков. Местами стекло изъязвило почву так глубоко, что стали различимы корни фундаментов — скорее по-древесному сложные, чем геометрически правильные.

Воздух сухой, полынный, жег глотку. И ни единой воздушной рыбы не плескалось в вышине.

Вокруг на много шагов не было ничего живого, но не оставляло ощущение, что за тобой постоянно присматривают. Провалами уродливых окон, глазами со странных барельефов и блеклых фресок. Всем своим существом не-мертвый город изучал гостей.

И множественные шорохи и скрипы стлались по пятам. Обернешься — никого и ничего…

…Лако встревоженно водил головой, высматривая что-то во тьме. Гиппогриф выглядел сильно обеспокоенным. Едва остановились, как он вскочил на каменный гребень одной из недоразвитых стен и теперь сидел там — громоздкий, как василиск на курином шестке.