Карми - Кублицкая Инна - Страница 59

Карми, придерживая хлопающую по бедру сумку, догнала Ашара, степенно здоровавшегося со знакомыми горожанами.

— Куда мы идем? — спросила она.

— Куда ты идешь — не знаю, — отозвался Ашар, мстя за нелюбовь Карми отвечать на вопросы. — А я иду к оружейнику Горахо.

— Предлагаешь мне поискать кого другого в попутчики? — резко спросила Карми.

— Иди со мной, коли хочешь, — мирно ответил Ашар, — я с тобой больше денег заработаю.

— А я что заработаю? — хмуро спросила Карми.

— Что тебе дадут, все твое, — великодушно пообещал Ашар. — Тебе ведь надо себе платье красивое купить, ожерелий, бус каких-нибудь, серьги, шаль хорошую, а еще лучше две, чтоб из одной тюрбан сделать и голову твою стриженую прикрыть.

— Не твое дело, — процедила Карми. — Меня и эти тряпки устраивают.

— Нам сюда, — объявил Ашар. Он вошел в оружейную лавку и попал в крепкие объятия пожилого оружейника. Бодрые старики похлопывали друг друга по плечам, а Карми терпеливо ожидала у порога.

— А, — вспомнил наконец Ашар, — эта девочка со мной. Пусть о ней позаботятся.

— Родственница? — спросил Горахо.

— Дальняя, — туманно отозвался Ашар. — Иди, иди, Карми.

Девушка ушла со служанкой.

— Внебрачная внучка? — с улыбкой спросил Горахо.

— Что-то вроде, — рассмеялся Ашар. — Случайная попутчица. Девка злая, как лаангри, но песни поет на удивление хорошо. И песни-то какие знает! Меня за пояс заткнет.

— Не верю, — отозвался Горахо. — Из каких она?

— Не говорит, — ответил Ашар. — Думаю, из тех байстрючек, которых воспитывают по-благородному, да потом не по-благородному с ними обходятся. Злая она, — повторил Ашар. — И волосы стриженые. А на вопросы отвечать не хочет.

— Она может вовлечь тебя в историю, — задумчиво сказал Горахо.

— В похищении благородной девицы меня не обвинить, — возразил Ашар. — А остальное мне не страшно.

— А если она воровка?

— Не думаю, — качнул головой Ашар. — Деньги ей, конечно, нужны, но пением она больше заработает. Голос у нее хороший, хоть и слабоват, песен она знает много, ты напрасно не веришь, да только песни это странные.

Глава 7

Лорцоские горожане хорошо относились к Ашару, хорошо отнеслись и к певунье, которую он привел с собой. Горахова невестка подарила Карми шаль, и та, уступив настояниям щедрой женщины, украсила голову цветистым тюрбаном по северогортуской моде. Сорочку Карми все-таки пришлось купить себе новую, а юбку она тщательно выстирала да подлатала так, что она больше не выглядела нищенскими лохмотьями. В уступку лорцоским приличиям Карми купила черную кофту-карэхе с коротенькими рукавами и большим вырезом на груди. Петь ей приходилось много, но и платили ей много. Не так щедро, конечно, как Ашару, но, поставь она себе целью сколотить приданое, при таких темпах у нее скоро бы отбоя не было от женихов из числа небогатых горожан.

— Не думай, что всегда так, — предупреждал ее Ашар. — Лорцо — город богатый, и люди здесь щедры, но учти, что на юге сейчас чума.

— Ну и что? — рассеянно отозвалась Карми.

— А то, что в Лорцо поверие: мор не придет в город, если в городе весело поют да рассказывают смешные истории.

— А если все-таки придет? — хмуро спросила Карми.

— Значит, мало веселились, — ответил Ашар.

— А ты чумы не боишься? — спросила Карми.

— Я старый, мною чума побрезгует. Вот ты чего к югу идешь ?

— Мне на севере сейчас делать нечего, — отозвалась Карми. — Разве что после дела найдутся. Но знаешь, мне горло драть надоело, так и без голоса остаться можно.

— А ты не усердствуй, — посоветовал Ашар. — Много петь надо перед трезвыми, а как понемногу слушатели напьются, так и сами петь начинают, тут уж моя забота, — сказал Ашар. — А ты отдыхать можешь. Да и нечего тебе перед парнями юбкой вертеть, а то не только волосы остригут, но и обреют.

— Пусть сперва свидетелей найдут, — презрительно откликнулась Карми.

От пьяных застолий Карми избавляться научилась, но на женских половинах богатых лорцоских домов пили мало, а песен требовали много. Карми выговаривала для себя минуты отдыха, но женщины обычно просили петь еще и еще, и тогда Карми начинала притворно кашлять. Тут же ее пичкали лекарствами для восстановления голоса: подогретым вином, яйцами, взбитыми с медом и бархатистым муксоэровым молочком.

Пока она отдыхала, попивая ароматное лекарство, женщины развлекались забавными городскими рассказами, в основе которых чаще всего лежали подлинные истории, происшедшие недавно или несколько поколений назад. Вид эти повести имели самый разный — от короткого анекдота до весьма продолжительной, рассказываемой несколько вечеров новеллы. Да и цели их были самыми разными: от откровенно развлекательных до религиозно-нравоучительных. Карми эти рассказы слушала с удовольствием и сама могла кое-что рассказать, но роль певицы с перетруженным горлом заставляла ее оставаться в тени.

Все же она однажды не сдержалась и в одном доме, хозяйкой которого была очень красивая молодая женщина, взялась рассказывать историю о проказах трех юношей.

О, лучше бы она молчала! Лучше бы она пела или, спрятавшись в темном углу, пила теплое вино. А впрочем, неизвестно, что было бы лучше?

…Принц Горту пришел вечером в дом, хозяйкой которого была его любовница Аласанэ Тови. С тех пор как он пять лет назад взял в жены дочь Марутту, он стал осторожнее в любовных делах: Марутту попрекал Горту за невнимание к молодой жене и требовал соблюдения ее прав. Горту не хотел ссориться с Марутту, поэтому приходилось окружать свои любовные похождения тайной.

В этот вечер высокий принц вышел в город в простом темном плаще, похожий на небогатого офицера из своей свиты. Сопровождавший его хокарэм Шэрхо был одет почти так же, чтобы не привлекать внимания встречных.

В дом Тови принц вошел через калитку из переулка, миновал пустынный темный дворик и поднялся по лестнице в покои молодой женщины. Он никогда не предупреждал Тови заранее, проходил обычно сразу в спальню и поджидал, пока позовут прекрасную хозяйку.

Он и в этот раз направился туда, но в коридоре его остановил звук голоса, который в соседней комнате рассказывал одну из тех забавных историй, которые так популярны в Гертвире. Голос показался ему знакомым, настолько знакомым, что принца взяла оторопь — ведь юная дама, которой он, по воспоминаниям Горту, принадлежал, погибла больше двух месяцев назад.

Он осторожно отодвинул край портьеры, закрывавшей дверной проем, и увидел — опять-таки знакомый — профиль. Рядом с рассказчицей поставили двусвечный шандал, и лицо девушки живо напомнило принцу о предпоследнем собрании Высочайшего Союза и о разграбленном, разоренном Тавине.

«Она жива, — понял Горту. — Не может быть совпадением это лицо, уверенный голос и чуть архаичная, на кэйвеский лад, безукоризненно-правильная речь». Для лорцоских горожан, конечно, ее выговор был северным — с твердыми согласными там, где южане без разбору употребляют мягкие, с явственным различием свистящих и шипящих, — просто смешной северный говор, но для Горту, который и в молодости, и сейчас с тщанием следил за своей речью, раздраженный насмешками над своим варварским выговором, для Горту, который ревниво прислушивался к произношению других, именно эта чопорность в выговоре была единственно верной приметой, по которой он мог заключить, что девочка в небогатом городском наряде была сургарской принцессой.

Горту задумался. Предстоящее любовное свидание потеряло для него всякую ценность. Он повернулся и пошел прочь, домой, в Хольстау-Ольвит. Шэрхо молча шел за ним: причуды хозяина не его дело. Но, едва придя в свой замок, принц позвал к себе одного из хокарэмов, Эльсти, и отпустил его на полтора месяца — на отдых. Наутро, после того как Эльсти уехал, торопливо собравшись в дорогу, Горту отослал другого хокарэма, Кароя, с посланием в Гертвир, заодно поручив ему разузнать, что говорят в Майяре по поводу очередного собрания Высочайшего Союза.