Как я охранял Третьяковку - Кулаков Феликс - Страница 62

– Без подмен постою, – понурив голову, сделал свой выбор Бабуров.

– Молодесла, Бабуровсла!

Через час я снова посетил «шестую» зону. Прокравшись через Врубеля и, заняв позицию за углом в тридцатом зале, я некоторое время наблюдал за Павликом. С удовлетворением отмечалось, что голубчик мой Павел Макарович близок к нервному коллапсу. Он метался подле двери Депозитария в состоянии крайнего душевного неспокойствия и, кажется, даже плакал.

Одна из основных педагогических доктрин состоит в том, что воспитательное воздействие на объект должно быть дозированным и адекватным. Ни в коем случае нельзя излишне перегибать палку. Нельзя. Это дискредитирует саму идею воспитательного процесса. Объект, не выдержав давления, может просто-напросто психологически сломаться, и вместо добра получится одно зло.

Мы педагоги должны руководствоваться простым, ясным как день принципом «не навреди». Я к чему клоню-то?

Неплохо было бы, конечно, довести Павлика до самоубийства. Эффектно, красиво, драматично. Но. Во-первых, за такие дела срок дают, а во-вторых, это свело бы на нет все затраченные усилия. Вместо, многое переосмыслившего и усвоившего суровый урок сотрудника, я получил бы хладный труп. На хера мне он, спрашивается? А кто будет Депозитарий сторожить? Я, что ли?

Пора была заканчивать эксперимент.

Я вышел из засады и неторопливо направился к месье Тюрбанову. Увидев меня еще издали, он замер. Подойдя к Павлику, я аккуратно поправил ему галстук, застегнул пуговицы на пиджаке. Потом вытащил из кармана давешний пропуск.

– Вот, Павел Макарович, – сказал я, – это тебе на память.

– Фил! – слабо прошептал Павел Макарович и сделал попытку встать передо мной на колени.

Я удержал его от таких бурных и чрезмерных проявлений чувств:

– Ладно, Павлик, хорош… Но впредь служи справно! – И, подумав, добавил: – А не то отфарширую как утку.

19. Дядя не в шутку занемог

Правда, однажды Павел Макарович меня все-таки объегорил. Как последнего лоха на козе объехал. Да, мой неизвестный друг, представь себе, случился такой компот. Дело было так.

Сижу как-то в дежурке мрачный, невыспавшийся, пью кофе с молоком. Зима, утро, темно, ранний последефолт. Отчаянная дороговизна памперсов Libero. Сто долларов – сумма, от которой кружится голова. Настрой самый мрачный, и даже пессимистический. Постоянно появляются всякие навязчивые идеи. Например, одного милягу премьер-министра хочется покрепче ухватить за ножки и со всего размаху ебануть об угол прямо его довольной, сытой мордашкой. Или даже еще лучше – на кол посадить! Под музыку Вивальди. Осталось только придумать, как добраться с этой целью до Новой Зеландии. Съебся ведь, гаденыш!

Сиквестр… Бля, попадись он мне тогда, я б ему такой сиквестр устроил… Мог бы потом в опере женские партии исполнять.

Плюс ко всем невзгодам – суровая необходимость вставать в полшестого утра и пробираться сквозь предрассветную мглу и снежные торосы на молочную кухню. Там биться насмерть со сворой бабок, по подложным документам получающих детское питание с целью спекуляции. Потом сразу, без перерыва ехать в Третьяковку и общаться с сотрудником Романычевым по поводу того, что у него опять ширинка не застегнута. Есть, словом, отчего хандрить.

Но вот кофе тогда был у нас знатный. Варенный, душистый. Совсем не то, что раньше – паршивый морковный суррогатишко из железной банки. Предвижу возмущенные возгласы. Мол, как же так, только и талдычил тут нам двести страниц про нищету, голод и невыплаты, а сам по утрам кофейком пробавлялся! Нестыковочка, что за дела! Да, ребята, было у нас такое слабое кофейное утешение, но вы погодите бичевать автора. Если бы не счастливое стечение обстоятельств, то был бы нам «хрен на блюде, одна штука», а не кофе.

Началось все с финнов, которые осуществляли контроль в Третьяковке за системами жизнеобеспечения. Системы эти, вопреки нашему стойкому советскому мнению о финском качестве, являлись беззастенчивым говном семидесятых годов прошлого века. «Набор Юного радиолюбителя» на лампах – вот что это было такое. Они постоянно ломались и выходили из строя. Поэтому фирма, поставившая это допотопное барахло, вахтовым методом забрасывала в Москву своих механиков и электриков. Наши-то дяди Пети и дяди Васи ни пса не смыслили в финских задвижках, а все их попытки побороть буржуазную технику силой мысли, исконной смекалки и газового ключа приводили только к тому, что она ломалась еще пуще.

Ценные иностранные специалисты имели своей штаб-квартирой стратегический объект «восьмерка» в Большом Толмачевском. На втором этаже бывшего вытрезвителя, в помещении помывочного пункта они развернули походную сауну, а свой финский быт обустроили привычными каждому цивилизованному человеку вещами: микроволновой печью, огромадным ксероксом, и промышленной кофеваркой Siemens. Последняя была способна не только произвести четверть ведра кофе в час, но и поддерживать его горячим сколь угодно долгое время.

Военспецы по большей части бухали, как свиньи и лишь иногда лениво ковырялись красивыми синими отвертками в своих системах. Когда финики не были заняты ни тем ни другим, то грели сосиски в микроволнах, упивались кофе, и копировали в несусветных количествах столь полюбившиеся им московские порноиздания.

Финская жизнь их текла размеренно, патриархально, в полном соответствии со знаменитым национальным темпераментом. Ничто не предвещало беды, пока не случился август 98-го года.

Все изменилось в одночасье для Раймо Кукконена и Марти Валерстадта. Глубокой осенью администрация Третьяковки объявила себя свободной от всех финансовых обязательств перед зарубежными партнерами. До кучи, от широты душевной еще и местным коммунальным службам был дан сигнал «Отбой, всем спать!», после чего те немедленно отключили на «восьмерке» отопление и электричество. Время наступало нервное.

Простывшие, все в соплях и морально подавленные Раймо и Марти бежали на родину. При отступлении за Линию Маннергейма бравые финны побросали все свое вышеописанное финское добро. А добро, как известно, оно пропадать не любит.

Е.Е. рассудил, что раз так, то любое промедление становится явным признаком скудоумия, и объявил сауну, ксерокс, микроволновку и кофеварительную машину законными трофеями «Куранта».

Мы возликовали и некоторое время на все лады восхваляли нашего предводителя за административную хватку и житейскую мудрость. Курантовцы уже предвкушали торжество прогресса в отдельно взятой дежурке и взахлеб мечтали о том, как после трудной смены будут париться в финской баньке, запивая свежесваренным кофе горячие сандвичи с сельдью и укропом.

По поводу ксерокса сотрудник-эрудит Горобец сообщил, что если, сняв штаны, сесть на аппарат и включить его, то получится очень миленький, совершенно в духе Розового периода Пикасссо автопортрет. Коллектив пришел в радостное возбуждение, причем более прочих радостно возбудился Лелик «Малыш» Сальников, носивший порты трудно воображаемого 56-го размера.

Энтузиазм масс в результате вышел нам боком. Кто-то где-то сболтнул лишнего, и слух о бесхозных бытовых приборах пополз по Галерее.

Естественно, моментально нашлись охотники поживиться нашим кровным. Первой явилась пресловутая Маринка Зайкова – кураторша «Куранта». Наглая деваха с порога заявила свои права на портативную сауну (это, стало быть, на дачку), а также на микроволновку и кофеварку (это в квартирку). Нам Зайкова милостиво разрешила оставить себе столь необходимый в повседневной жизни ксерокс-копир. Вероятно аппарат ввиду своих исполинских габаритов (размером он был примерно с горбатый «Запорожец») не вписывался ни в один из зайковских интерьеров.

Е.Е. пришел в ярость. Когда к нему вернулась способность говорить, он тут же позвонил на «восьмерку» и прямо в присутствии этой интриганки дал такое указание: если вдруг явится некто за бывшим финским имуществом – вещей не отдавать ни под каким соусом, а самому некто «ебануть дубинкой по наглой роже!». В конце концов, мы силовая структура, а не цирк лилипутов!