Огнедева. Аскольдова невеста - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 87

87

Велем держался невозмутимо, хотя и ему в душе было смешно: заново родниться с собственной сестрой! Ему теперь пришло в голову, что он мог бы проделать то же самое с Красой перед тем поединком и ничего не бояться. Веледар, что ли, не догадался? А еще волхв называется! Или догадался, но знал, что с ним и Красой этот замысел не пройдет? Нельзя мешать кровь с женщиной, в которой оставил свое семя. Оно ведь может и прорасти, и кем будет этот ребенок? Сын брата и сестры, сам себе двоюродный брат! Упаси чур от такого!

Позади прохода за невысокий вал, на гребне которого сейчас горели очистительные костры, стояли три пары — парень с девушкой, и каждая держала огромный разомкнутый плетень из ветвей и травы, так что получалось нечто вроде ворот. По пути к жертвеннику Велем и Дивляна, которую он вел за руку, должны были пройти под этими травяными плетнями. Елинь Святославна шла за ними следом, а киевские женщины подхватывали за старшей жрицей слова заговора:

Род Всеотец! Боги Родные! Чуры и Пращуры рода Витонегова! Воззрите, боги, из Сварги Золотой! Воззрите, предки, из Ирия Светлого На милую дочь вашу! Нареките ее именем добрым, Опояшьте ее поясом честным, Отворите ей стези верные, Да отведите от нее всякую скверну. Ей во здраву, а вам во славу! Во славу рода небесного! Во славу рода земного!

Перед жертвенником Елинь Святославна обрызгала Дивляну и Велема водой с пучка священных трав и перебросила через их головы из-за спин венок. Велем и Дивляна обменялись поясами, опоясали друг друга, потом обнялись и поцеловались в знак родства и любви. Пояски у них и так были почти одинаковые, с теми же родовыми знаками, а что мужской и девичий, то обмен не на век, только до конца обряда. Потом Елинь Святославна взяла нож-барашек, наследство древних дунайских жриц, и стала чертить вокруг пары круг по земле, приговаривая:

— Ах ты, добрая Макошь-матушка, очерти ты их золотым ножом, чтобы все свое — по одну сторону, все чужое — по другую…

— Мать, шире черти, шире! — с веселым испугом, будто боялся не успеть, закричал вдруг Селяня и кинулся вперед.

За ним с гомоном и криками дружной толпой рванулись остальные ладожские братья, все до одного, и встали перед жертвенником внутри круга, плотной толпой обступив Дивляну. Селяня, Гребень, Колога, Синята, Ранята, Ивар, Добран, Стояня, Добробой, Мирята, даже Нежата примчался, будущий муж Тепляны, и потому тоже родич. Вместе с Велемом получилось двенадцать человек! Дивляна мельком вспомнила сказание о братьях Солнцевой Девы: Марена превратила их в лебедей, и ей пришлось плести им рубахи из боронец-травы, чтобы вернуть истинный облик; теперь же ее собственные двенадцать братьев встали вокруг нее и тем самым снова сделали ее человеком! Потому что человек без рода — лист на ветру, больше ничего. Она смеялась и плакала, чувствуя, как сердце переворачивается в груди: они всегда были с ней, с самого рождения, она знала их лица, голоса и привычки до самой маленькой малости, но теперь видела их другими глазами. Братья хохотали и обнимали ее все сразу, будто хотели выстроить вокруг нее крепость из своих рук; Дивляна улыбалась и утирала слезы о чьи-то плечи и рукава, и грудь ее разрывалась от благодарности богам и судьбе, которые дали ей это счастье — могучий род — и позволили сохранить его.

— Кто в черте, те свои, а кто за чертой — те чужие! — приговаривала тем временем Елинь Святославна, расхаживая вокруг гомонящего круга, от тесноты топчущегося на месте, шатающегося и хохочущего. — Лада-матушка, Макошь-бабушка да хранят тебя, Дивомила, дочь Домагостя, внучка Витонега! Да сберегут от всякого лиха, от скорбей и хворей, от всякой злой кривды, на весь твой век — тебе в оберег…

По этому случаю князь снова устроил пир, и на Белотуров двор братья принесли уже приглашение готовиться к свадьбе. Воротислава, ликующая и даже похорошевшая от радости, как одна из ближайших родственниц жениха-князя, сама взялась за дело. Она изо всех сил торопилась: разослала гонцов за самыми знатными Полянскими мужами, варила пиво, ставила меды, собирала припасы, раздобыла всякие рушники и рубахи для подарков гостям, созвала женщин, чтобы готовили угощение и прислуживали, — собственной князевой челяди для такого дела было недостаточно. Справная баба оказалась и способная, нельзя не признать.

Настал последний день перед свадьбой. Князь звал к себе на пир мужчин-старейшин, а Дивляну повели в баню Елинь Святославна и Воротислава — так уж вышло, что им пришлось заменить невесте женскую родню. Перед этим старая воеводша научила Дивляну обряду, который бытовал в земле полян. В баню она пошла в своей исподке, которая проделала с ней весь долгий путь от Ладоги и теперь уже не выглядела такой новой, как в день отъезда. В бане Дивляна разорвала на себе рубашку спереди, чувствуя, что будто разрывает свое прошлое и сбрасывает отжитое, и встала на нее ногами, так что на исподку текла вода, омывающая тело невесты. Только «глаз Ильмеря» из всего прежнего остался на ней и сейчас. Киевские женщины принимали его за обычный оберег от порчи, но только Дивляна знала, что значит для нее эта сине-голубая блестящая бусина с белыми глазками.

Мы носили серы камешки, Что со трех полёв со чистых, —

приговаривала рядом Елинь Святославна, которая действительно проделала все эти действия, нужные для благополучного очищения невесты.

Мы носили студену воду, Что со трех ключей кипучих. Мы ломали шелков веничек, Что со трех берез кудрявыих, Чтоб обмыть-то красну красоту, Что девичью вольну-волюшку…

В это время народ толпился возле бани, стоявшей под горой, возле Днепра, и если бы Белотуровы отроки не разгоняли любопытных, те бы и в окошки лезли. Сами Белотур и Велем тоже были здесь: воеводе полагалось бы пить с князем, своим братом, но он вместо этого пил с Велемом, сроднившись с ним за время путешествия и чувствуя, что еще не до конца исполнил свой долг по сбережению невесты. Сидя на жухлой траве и пыльных лопухах под стеной бани, каждый с ковшом пива, по-родственному обнявшись и задумчиво глядя на воду, они нестройно пели:

По застолью добрый молодец ходит, За собой красну девушку водит: Ты иди-ка, раскрасавица, за мной, Ты иди-ка, дочь отцовская, за мной; У меня есть столы дубовые, У меня есть скатерти шелковые, У меня питья медвяные, У меня есть лежаночка тесовая, У меня есть перина пуховая…

И каждый вспоминал свое ускользнувшее счастье, что могло бы сбыться, да, видно, богам не поглянулось.

У дверей закричали, отроки кинулись разгонять толпу, девки выбежали первыми и стали мести землю перед баней вениками. Невесту вывели под паволокой — Велем привез ее с Вечевого Поля, и Дивляна застонала в голос, когда вновь увидела свою ненавистную мучительницу. Елинь Святославна вела ее за руку, а под паволокой Дивляна несла мокрую, хотя и тщательно отжатую, свою старую разорванную исподку.

Они отошли по берегу довольно далеко, туда, где уже никого не было. Елинь Святославна забрала паволоку и отступила, чтобы не мешать, оставила невесту наедине с Днепром и будущей судьбой.

Дивляна сделала еще несколько шагов, разворачивая мокрую исподку. Ей действительно было жаль старую одежду, будто сброшенную собственную кожу. Но нельзя же век в одной проходить! Выбрав удобное место, где вода подмыла под берегом мелкий затон, она трижды опустила исподку в воду, приговаривая, как научила ее старая воеводша: