Скованный ночью - Кунц Дин Рей - Страница 79

Она, Доги и Рузвельт надели очки, но пока инфракрасные линзы находились на их лбах, а не на глазах. Бобби закрыл глаза.

– Эй! – испуганно окликнул я.

– Эй, – ответил он, снова подняв веки.

– Слушай, если ты у меня умрешь, – сказал я, – то будешь королем задниц. Он улыбнулся:

– Не волнуйся. Я не хочу отбирать этот титул у тебя, брат.

– Мы скоро вернемся.

– Я никуда не уйду, – едва слышно заверил Бобби. – Пиво за тобой.

Его глаза были невыразимо добрыми.

Нужно было сказать многое. Но сказать этого мы не могли. Даже если бы у нас была куча времени, я не смог бы высказать то, что было у меня на душе.

Я выключил фонарик, но оставил его рядом с Бобби.

Обычно темнота была моим другом, но теперь я ненавидел эту голодную, холодную, жадную черноту.

Диковинные очки застегивались с помощью «липучки».

Руки тряслись так, что я с трудом приладил окуляры на голову.

Доги, Рузвельт и Саша включили свои инфракрасные фонари. Без очков я не видел бы эту длину волны, но сейчас ниша окрасилась в разные оттенки зеленого.

Я нажал кнопку на своем фонаре и направил луч на Бобби Хэллоуэя.

Распростертый на полу, с руками по швам, отливающий зеленым, он мог сойти за привидение.

– В этом чудном свете твоя рубашка смотрится еще лучше, – сказал я.

– Да?

– Офигенно.

Гул грузового состава прокатился снова, и на сей раз громче прежнего. Сталь и бетон грызли друг друга.

Кошка, которой очки не требовались, вывела нас из ниши. Я шел следом за Рузвельтом, Доги и Сашей, которые казались тремя зелеными призраками из склепа.

Оставить Бобби одного мне было тяжелее всего на свете. Тяжелее, чем присутствовать на погребении матери и сидеть у постели умирающего отца.

Глава 25

Выходом из ниши служил наклонный тоннель трех метров в ширину и пятнадцати в длину. Добравшись до дна, мы пошли по совершенно горизонтальному, но петлявшему коридору; с каждым поворотом архитектура и оборудование становились все более странными, пока не превратились в абсолютно чуждые.

Стены первого пролета были цементными, затем им на смену пришел армированный железобетон, в котором было все больше металла. Даже в непривычном инфракрасном свете я замечал различия во внешнем виде этих изогнутых поверхностей и был уверен, что вид металла все время менялся. Если бы я сдвинул очки на лоб и включил обычный ультрафиолетовый фонарь, то, наверно, увидел бы сталь, медь, бронзу и смесь сплавов, определить которые на глаз мог бы только человек, имеющий ученую степень в области металлургии.

Самый большой из этих армированных пролетов имел два с половиной метра в диаметре, но мы проходили и такие, которые были вдвое уже и заставляли нагибаться. В стенах этих цилиндрических проходов было бесчисленное множество мелких отверстий; некоторые из них имели в диаметре шесть-восемь сантиметров, другие – шестьдесят. Когда мы светили в них инфракрасным фонарем, там ничего не оказывалось. С тем же успехом можно было смотреть в дренажную трубу или дуло ружья. Мы попали либо в огромную, невыразимо сложную систему охлаждения, либо исследовали водопровод, обслуживавший храмы всех богов древности.

Можно было не сомневаться, что по этому колоссальному лабиринту когда-то циркулировал газ или жидкость. Мы проходили ниши с турбинами, лопатки которых приводились в действие тем, что прокачивалось через эту систему. Во многих соединениях стояли гигантские электрические клапаны разных типов для отключения, уменьшения и смены направления потока этого мрачного Стикса. Все клапаны были открыты полностью или наполовину; стоило им закрыться, и мы оказались бы отрезанными.

Эти трубы не были бетонными, как все комнаты и коридоры первых трех этажей под ангаром. Не было здесь и источников света. Я догадался, что рабочие, обслуживавшие эту систему, приносили лампы с собой.

Иногда по этим странным коридорам проносился порыв воздуха, но большей частью атмосфера была неподвижной, как под колпаком. Дважды до меня доносился запах сажи, однако в остальное время воздух слабо пах чем-то напоминавшим йод, но не йодом. Это постепенно начинало вызывать горечь во рту и жжение в носу.

Шум, похожий на гул поезда, приходил и уходил. С каждым разом он становился продолжительнее, а промежутки тишины уменьшались. Я ждал, что потолок вот-вот рухнет и засыплет нас, как шахтеров, часто оказывающихся погребенными в жилах антрацита. Время от времени стены тоннеля отражали другой звук, от которого по коже бежали мурашки: то был острый скрежет, создаваемый не то какой-то разрушавшейся машиной, не то кравшимся по лабиринту существом, которого я никогда не видел и не жаждал увидеть.

Я боролся с клаустрофобией, а затем ощутил новый приступ страха при мысли, что нахожусь в шестом или седьмом круге дантовского Ада. Стоп. Разве седьмой круг – это не Озеро Кипящей Крови? Или оно идет за Пустыней Гнева?

Но ни озеро, ни выжженные пески не были зелеными, а здесь все вокруг казалось беспощадно-зеленым. Как бы там ни было, до центра преисподней оставалось немного. Только пройти закусочную для пауков и скорпионов и свернуть за угол магазина для мужчин, где торгуют терновыми рубашками и обувью со стельками из бритвенных лезвий. А может быть, это вовсе и не Ад; может быть, это чрево кита.

Наверно, на полдороге я слегка свихнулся, но к тому времени, когда мы достигли места назначения, успел прийти в себя.

Естественно, я утратил всякое представление о времени и был убежден, что мы живем по часам Чистилища, минутная и часовая стрелки которых крутятся, продолжая оставаться на одном месте. Несколько дней спустя Саша сказала, что мы провели в этом тоннеле не больше пятнадцати минут. Она никогда не лжет. Но если бы она стала уверять меня в этом, когда мы были готовы тронуться в обратный путь, я решил бы, что мы находимся в том круге Ада, который отведен всем патологическим врунам.

Последний проход, который должен был привести нас к похитителям и их заложникам, был одним из самых широких. Войдя в него, мы обнаружили, что разыскиваемые нами преступники – или по крайней мере один из них – устроили здесь выставку своих достижений. К изогнутой металлической стене были прикреплены газетные статьи и другие печатные материалы. Читать их в инфракрасном свете было нелегко, но заголовки, подзаголовки и некоторые фотографии были достаточно красноречивы.

Мы осветили несколько экспонатов и быстро ознакомились с галереей, пытаясь понять, что она означает.

Первая статья была вырезкой из «Мунлайт-Бей Газетт» сорокачетырехлетней давности, датированной восемнадцатым июля. В те годы ее издателем был Хэллоуэй-дед: к матери и отцу Бобби газета перешла позже. Заголовок кричал: «МАЛЬЧИК ПРИЗНАЕТСЯ В УБИЙСТВЕ РОДИТЕЛЕЙ!»; подзаголовок гласил: «ДВЕНАДЦАТИЛЕТНИХ НЕЛЬЗЯ СУДИТЬ ЗА УБИЙСТВО».

Заголовки других вырезок из «Газетт», датированных тем же летом и осенью, описывали последствия этих убийств, видимо совершенных психически неполноценным мальчишкой по имени Джон Джозеф Рандольф. В конце концов его приговорили к заключению в колонии для малолетних преступников на севере штата; по достижении восемнадцати лет он должен был пройти психиатрическую экспертизу. Если бы врачи объявили его душевнобольным, склонным к насилию, Рандольфа ожидало бы многолетнее принудительное лечение.

Три фотографии юного Джона запечатлели мальчика с льняными волосами и светлыми глазами, высокого для своего возраста, худого, но физически развитого. На всех моментальных снимках, сделанных родными до убийства, он усмехается улыбкой победителя.

В ту июньскую ночь он выстрелил отцу в голову. Пять раз. А потом зарубил мать топором.

Имя Джон Джозеф Рандольф было пугающе знакомым, но я не мог понять откуда.

В подзаголовке одной из статей мелькнуло имя полицейского, арестовавшего малолетнего убийцу: то был помощник начальника Луис Уинг. Свекор Лилли. Дед Джимми. Лежащий без сознания в пансионате для стариков после трех инсультов.