Зуб мамонта - Добряков Владимир Андреевич - Страница 29

А потом с каждым часом настроение его повышалось. Голубые окошки в небе появлялись все чаще и чаще, иногда сливались в целые синие озера, моря. То и дело и на их улицу, испятнанную лужами, набегало жаркое солнце. От сырой земли поднимался парок, и лужи как-то уменьшались, будто съеживались под лучами солнца.

После обеда Алька сказал тете, что идет гулять в парк культуры.

— А как же футбольный матч? Говорят, при любой походе играют.

— Мишка не дает мяч. — Алька не очень грешил против истины. Это уж точно: Мишка ни за что бы не позволил сегодня гонять по лужам свой желтенький венгерский мяч.

— Один идешь в парк?

Как тут было обойтись без вранья? Хотя и частичного:

— Почему? Не один. С нашими ребятами.

Хорошо еще, что тетя не стала расспрашивать, с кем именно идет он, как зовут. Тут бы Альке туго пришлось. Не умеет врать по-настоящему. И противно это.

Тетя Кира лишь поинтересовалась, когда он вернется.

— А чего там долго делать? — стараясь казаться равнодушным, ответил Алька.

А когда в передней чистил бархоткой ботинки, то оглядывался на дверь — не хотелось ему, чтобы тетя видела, как наводит красоту. Он и чуб свой расчесал на улице, и соринку с рукава курточки снял там же, как только зашел за угол последнего дома и свернул к остановке.

Вообще, хорош гусь! Динкино платье с пуговицами критиковал, а сам вырядился, как пижон, — куртка с молниями да пряжками, белая рубашка, ботинки начистил…

Возле огромного колеса обозрения, с неподвижными пока кабинами, Алька никого не увидел. Хотя и понимал, что Динке еще рано было приходить (круглые часы у входа показывали без четверти три), но тем не менее он чуточку расстроился.

Однако миновало и три часа, и пять минут четвертого, и десять минут (Алька дважды справлялся у прохожих о времени) — Динки не было.

Он уже совсем отчаялся — стоял растерянный и жалкий, когда из-за ажурной летней эстрады показалась Котов. Раскритикованного платья на ней не было, и банты не повязала, зато желтая вязаная кофта и синяя юбочка сидела на Динке так ловко, словно она только что сошла с витрины универсального магазина.

— Приветик! — чему-то лукаво улыбаясь, сказала она. — Давно ждешь?

Альке стыдно было признаться, что уже битых полчаса торчит здесь, и потому он небрежно дернул плечом:

— Минут пять.

— А поточнее?

— Ну… семь.

— Неправда.

— А ты откуда знаешь?

— Все знаю, — сказала она многозначительно.

— Шпионила, что ли?

— А хотя бы!

Алька искренне заинтересовался:

— Это зачем?

— Я читала один американский рассказ, там героиня тоже так делала. Характер человека можно узнать.

— Еще не узнала! Три года вместе учимся.

— В школе — не то. А здесь все видно: злой человек, добрый, обидчивый или наоборот…

— Как наоборот?

— Допустим, покорный.

— А я какой? — спросил Алька.

— Ты?.. Ты покорный. Не обидчивый… В общем, ничего.

Не сказать, чтобы такая характеристика наполнила Алькино сердце гордостью, но, обрадованный тем, что Динка все же пришла, говорит с ним, улыбается, он засмеялся и погрозил ей пальцем, как пистолетом:

— Шпиону надо хорошенько закрутить голову! Пошли на карусель?

Предложение было принято, и через несколько минут они заняли свои места. Алька оседлал гривастого деревянного скакуна, а Динка устроилась между горбами верблюда..

Он собирался закружить ей голову. Несчастный!

Как только, скрипя зубчатым нутром, карусели прекратили свой однообразный бег, Динка вспомнила, что в конце аллеи, за комнатой смеха, — отличные качели.

— Такого шпиона, видно, ничем не испугаешь! — пошутил Алька и остановился напротив тележки с мороженым: — Выбирай! — небрежно добавил он и достал из кармана хрустящую трехрублевку.

— Ого, богач!.. Вот это, с розочкой…

Динка ела мороженое красиво: откусит кусочек, отставив мизинец, улыбнется и на Альку вскинет глаза. Снова откусит. Он бы хоть пять стаканчиков купил ей этого сливочного пломбира с розочками, только бы вот так улыбалась и смотрела на него.

Но нет, простуживаться ей ни к чему. Лучше конфет теперь купить.

В стеклянном киоске всякие были конфеты. Алька выбрал самые дорогие — трюфели.

— Сколько взять?

— Так говоришь, — удивленно заметила Динка, — будто целый килограмм собираешься покупать.

— Могу и килограмм! — не моргнув, сказал Алька. — Хочешь?

— Пожалею тебя: возьми сто граммов.

Альке показалось стыдно брать такую малость. Двести — еще куда ни шло. Динку его расточительность не испугала.

— Ничего, одолеем, — ласково улыбнулась она и, ловко высвободив из серебряного плена конфету, вонзила острые зубки в твердый шоколад.

У кассы, где продавали билеты на качели, Динка сказала:

— Бери сразу по два билета. А то не успеешь раскачаться — начинают тормозить.

Альке разве жалко? Взял, как просила. А потом ругал себя. Закружить ее собирался! А вот теперь, стремительно взлетая то справа, то слева, он только об одном думал: когда же под днищем их зеленой лодочки заскрипит тормозная колодка?

Потом они побывали в комнате смеха, постояли перед эстрадой (на лавочках ни одного свободного места не было), где трое артистов, на манер знаменитых «ярославских робят», пели частушки о домоуправе, моднице и о костюмах, которые они сшили в местном ателье.

В седьмом часу стали собираться домой.

— Может быть, еще хочешь конфет? — спросил на прощание Алька.

— Лучше заварное пирожное и бутылку воды, пожалуйста.

За столиком, откусив пирожное и запив его лимонадом, Динка с уважением сказала:

— Ты — как настоящий джентльмен.

На такую похвалу Алька не нашелся что ответить.

— Деньгами соришь, — добавила Динка. — Ах, забыла: ты же зарабатываешь!

Алька смутился. Мало все же было приятного в этом напоминании. Но Динка не заметила его смущения и продолжала:

— Уважаю сильных людей. С твердым характером которые.

— Значит, меня не уважаешь?

Ее глаза непонимающе округлились.

— Сама же сказала, что у меня характер покорный… И какой там еще?..

Динка вновь отпила глоточек, взглянула на Альку.

— Верно… Только все равно он у тебя сильный. Правда.

Алька еще больше покраснел. На этот раз — от похвалы. Он допил свой стакан.

— Еще не взять?

— Хочешь, чтобы я лопнула? — Динка засмеялась. — Мама и так ругает меня, что сладкого много ем… Поздно уже. Поехали домой…

Незадолго до того, как выйти на своей остановке, Динка вдруг сжала Альке локоть.

— Вспомнила! Собачку мою не выбросил?

— Которую подарила? Скажешь! Как же я выброшу?

— А ничего в ней не заметил?

— Бант, — сказал Алька. — Нос красный, глаза…

— А еще?.. Короче говоря, не заметил. Придешь домой, еще раз посмотри. Получше… До свиданья! — Динка спрыгнула с подножки.

Альке можно было бы вместе с ней выйти. Проводить немного. Он так и намеревался поступить. Но Динка до того заморочила голову с этой своей собачкой, что растерялся, не успел выскочить…

Дома он взял с пианино лохматого пуделя, осмотрел со всех сторон. О чем она говорила?.. Хоть и красиво была завязана шелковая лента, Алька решил развязать. Тут все и обнаружилось: под лентой на собачьей спине чернела неширокая прорезь. Копилка, догадался он.

Но для чего ему копилка? Раньше, говорят, в моде были… А как же обратно оттуда вытаскивать? Алька достал из кармана десятикопеечную монетку и опустил в щель. И сколько потом ни тряс лохматого пса — не выскакивала монетка. Будто проглотила ее хитрая собачонка. А может быть, в том и весь секрет — что взять оттуда нельзя?

Алька поставил пуделя на место. Подошел к своим аквариумам. Сколько же тут рыбешек всяких развелось! Подрастут немного, и не заметишь, что больше тридцати штук взял уже отсюда. Мелочь, в общем-то, а… Он вынул вторую зелененькую бумажку, которую получил сегодня из рук молоденького лейтенанта, похрустел ею, подумал, свернул вчетверо и засунул в щель на спине пуделя. Целей будет.