Свидание вслепую - Косински Ежи - Страница 58

— Зачем? — снова спросила она.

— Я хочу, чтобы ты меня полюбила, — сказал он. — Чтобы хотела меня так, как хочу тебя я. Я убежден, что это последний мой шанс.

Полина высвободилась из его объятий и отступила.

— Твой последний шанс? Какой шанс?

— Присутствовать в желании, а не в памяти. Испытывать новые эмоции, новые чувства, которые не являются отражением памяти. Стать частью спонтанного волшебства.

Когда они вышли из лифта и подошли к его квартире, он обнаружил, что за время его отсутствия дверь покрасили. Краска уже высохла, но когда он сунул ключ в замочную скважину, он не поворачивался — краска проникла внутрь и затвердела там. Я могу потерять ее из-за капли краски, подумал он.

Полина развеселилась.

— Ты уверен, что живешь здесь? — спросила она.

Левантер боролся с замком, тот не поддавался.

— У тебя нет случайно с собой жидкости для снятия лака? — спросил он.

— У меня нет даже ночного халата, — ответила она.

Левантер был в полном отчаянии. Была уже почти полночь; хозяин дома живет не здесь. На помощь пришла Полина.

— А где маляры хранят свои принадлежности? — спросила она.

Они спустились в подвал, где среди сломанных холодильников и пылесосов, тряпок и ведер Полина отыскала банку со скипидаром и Левантер отлил оттуда немного в валяющуюся рядом бутылку. Когда они вернулись к двери, Полина передала ему свою расческу с длинной ручкой и он накапал скипидара вдоль ручки прямо в замочную скважину. Потом вставил и повернул ключ. Дверь отворилась.

Он включил ночник. Тусклый свет высветил очертания письменного стола, книжных полок, телевизора, копировальной машины, двух кресел, старого раскладного дивана, небольшого кресла-качалки.

Полина сняла пальто и бросила его на диван. Левантер быстро отыскал несколько пластинок с ее концертами. Раздался щелчок, на проигрыватель опустилась первая из них. Левантер задернул занавеси на окнах и двери, ведущей на балкон, снял пиджак и бросил его на ее пальто, потом подошел к ней, стоявшей спиной к письменному столу. Опустился на колени и осторожно приподнял до самой талии юбку. Стянул трусики, и она сбросила их с ног. Молча добрался до нежной плоти между ее бедер, сокрытой шелковистым мхом. Ее лоно было влажным и благоуханным, и он еще крепче прижался к ней, согревая своим дыханием. Когда почувствовал, что ее бедра начинают вздрагивать, то пальцами расширил отверстие и проник внутрь языком.

В его памяти всплыли воспоминания о ней в Вальпине: они в гостиной отеля, на промежуточной террасе, на подземном озере. Ему вспомнилось, как он пытался поймать ее взгляд, надеялся, что она на него откликнется.

Полина начала содрогаться; волна спазмов пробежала по ее телу, всей своей плотью она вжалась в его лицо. Потом отстранилась, почти села на стол. Он поднял ее бедра на стол, не отрывая губ от ее лона. Она опустила руки ему на плечи. И когда казалась уже готовой отдаться своей страсти, вдруг обмякла и прошептала:

— Я не могу, я никогда не могла кончить.

Левантер продолжал ее целовать, ощущая охватившее ее страстное желание. Его руки впивались в ее плечи, ласкали шею, волосы. Полина извивалась и дергалась, казалось, она снова на грани последнего момента, и опять она в отчаянии повторила: «Я не могу». Он перестал прикасаться к ней. Она вместе с ним соскользнула на пол, обхватив его руками за шею. Он стал раздевать ее и делал это не спеша, неторопливо складывая ее одежду на кресло. Потом быстро сбросил свою одежду.

Он взял ее за руку и подвел к креслу-качалке. Сел в него, широко раздвинул ноги и притянул ее к себе. Кресло медленно покачивалось, и с каждым его движением он все глубже проникал в нее, отчего она все шире раздвигала ноги и крепче прижималась к нему. Он сжимал ее бедра, она вцепилась в спинку кресла за его плечами. Жар их тел заполнил узкое пространство между ее грудью и его грудной клеткой. В мерцающем свете он видел, что она не сводит с него широко раскрытых глаз. Он касался ее губ своими губами, вкус ее нежного лона еще сохранился на его языке. Левантер вдруг сообразил, что Полина поцеловала его впервые.

Кресло раскачивалось, они прижимались друг к другу, приподнимаясь и опускаясь. Глаза у Полины оставались раскрытыми, в них застыло отчаяние: она не сводила их с него. На проигрыватель опустилась очередная пластинка. Они поднялись с кресла, и Левантер медленно повел ее в спальню.

Она легла на спину, широко раздвинув ноги и раскинув руки. Он отправился к кладовке и принес оттуда несколько мотков веревок. Он выбрал из них несколько, оставив только те, что показались ему достаточно мягкими.

Левантер вернулся к Полине, она не шевельнулась. Он приподнял ей руки над головой и привязал каждое запястье к стоике кровати, стараясь не затягивать особенно узлы. Она не сопротивлялась ни когда он привязывал ее руки, ни когда прикрепил обе лодыжки к стойкам в изножье кровати. Полина оказалась распятой. Он подсунул под нее две подушки, отчего ее тело выгнулось дугой, с приподнятой грудной клеткой и впалым животом, с плоскими бедрами и раздвинутым нежным лоном. Он взял еще одну веревку и резинку. Собрав ей волосы в конский хвост и скрепив резинкой, он пропустил сквозь него веревку и привязал ее за волосы к спинке кровати. Под шею он положил подушечку. Левантер стал нежно проводить пальцами по шее Полины, по подмышкам, опускаясь к ее бедрам, снова поднимаясь, двигаясь по диагонали через живот и грудь. Своим торсом он поглаживал ее грудь, членом — бедра, вздымался над ней словно хищная птица, опускаясь лишь для того, чтобы ущипнуть ее за кожу, покусывал, прижимался членом к ее нежной плоти, потом приподнимался, касаясь кожи самым кончиком. По ее телу побежала волна спазмов, и он ладонью следовал за ней. Он продолжал подразнивать ее, пока ее тело не напряглось. Казалось, оно превратилось в тонкую мембрану, которую при желании можно без труда проткнуть. Он входил в нее и выходил, снова входил и снова выходил; внутри ее тела он оставался неподвижным. Потом стал вращаться в ней, то крупный и крепкий, то слабый и мягкий, крепко вжимаясь в нее, сжимая и отпуская. Жилы на шее и руках у нее вздулись, веревки, казалось, вот-вот вопьются в нее, она пыталась приподняться, чтобы высвободиться; глаза ее были затуманены и ничего не видели, рот открыт, но из него не доносилось ни одного звука. Левантер встал на колени у нее между бедер и погрузил пальцы в ее лоно. Он раздвинул складки, медленно ощупывая нежные узелки. Она извивалась, пытаясь вырваться, но путы прочно ее держали. Словно животное, пробирающееся в нору, он все глубже и глубже запускал в нее руку, покручивая пальцами, раздвигая скользкие ткани. Полина задрожала, он решил, что она попросит его остановиться, но этого не произошло. Он еще глубже погрузил ладонь, и когда она сжала его запястье, уже не мог понять, ощущает ли он биение ее пульса или своего собственного. Ее тело приподнялось еще выше. Лицо ее напряглось, и она простонала «Нет!». И вдруг словно молния пронзила ее тело и сковывающее его напряжение внезапно исчезло. Левантер утратил ощущение собственного тела; в тот момент, когда у него все поплыло перед глазами, он услышал, как она стонет «Да!», и когда этот стон затих, ее тело расслабилось, свободное от внутренней зажатости, не сопротивляясь больше никаким узам.

Левантер взял лыжи со стойки в фуникулере и направился к стартовой полосе. В последнем фуникулере «Солнечный Пик» в последний день лыжного сезона он оказался единственным пассажиром. Прочие подъемники уже прекратили работать, и дежурный предупредил его, что за весь этот день не поднялся ни один лыжник. Впервые горный хребет будет полностью в его распоряжении. Аваль — его любимый спуск, он готов проехать по нему с завязанными глазами. Через каких-то полчаса он будет в Вальпине.

Левантер чувствовал себя превосходно. Ничем не нарушаемая белизна бесконечных склонов ошеломила его своей нерушимостью и величием. Спуск напоминал саму жизнь: любить — значит любить каждое мгновение и каждое мгновение радоваться своему мастерству и скорости. Сейчас он помчится по этим белым склонам и присвоит их себе так, словно они раскинулись специально для того, чтобы он походя ими овладел, и это обладание прекратится в тот самый момент, как произойдет. И в конце концов у него останется только воспоминание о том, что когда-то эта гора принадлежала ему.