Отель на перекрестке радости и горечи - Форд Джейми - Страница 25

Но придумать вежливую отговорку Генри не успел. Бутылка с соевым соусом вдруг заскакала по столу. Генри невольно схватил ее, и тут под ногами дрогнул пол.

Зазвенели оконные стекла, и Генри увидел, как на площадь въезжает гигантский армейский грузовик, за ним стелился черный дым. Раздался оглушительный скрежет, перекрывший даже рев мощного двигателя. Прохожие бросились врассыпную — все, кроме детей; те, напротив, с восторгом глазели на грузовик, набитый солдатами.

За первым последовал второй грузовик, и вскоре вся площадь была забита солдатами и военной полицией. Они методично расклеивали листовки — на дверях, на столбах, на витринах, везде.

Люди начали осторожно выходить из домов, узнать, в чем дело. Генри и семья Окабэ тоже вышли из ресторана, один из солдат сунул им листок. «Прокламация № 1» — было написано на нем, по-английски и по-японски.

Генри заглянул через плечо Кейко, в глаза тут же бросился набранный жирным шрифтом подзаголовок: «Всем лицам японского происхождения».

Всем японским семьям приказывали эвакуироваться, для их же безопасности. На сборы давали всего несколько дней, а взять с собой разрешалось совсем немного — только то, что можно унести. Приказ был подписан президентом США и военным министром. Остальное содержание листовки осталось для Генри загадкой, но не для Кейко и ее родителей. Госпожа Окабэ расплакалась. Лицо господина Окабэ хоть и осталось спокойным, но на него словно туча набежала. Глядя на Генри, Кейко приложила руку к сердцу и кивнула. Он схватился за свой значок. «Я китаец».

26

Лучше их, чем нас 1942

Генри ворвался в крохотную квартирку, где жил с родителями. Отец сидел в кресле и читал «Хуа Пао», местную китайскую газету. Мама резала овощи — из кухни неслось мерное постукивание ножа.

Запыхавшийся Генри сунул отцу листовку. В боку кололо: он пробежал десять кварталов. Отец бегло просмотрел листовку, и по его взгляду Генри понял, что он ждет объяснений — «по-американски». Нет, только не сейчас. Давай просто поговорим. Так Генри и сказал, по-китайски.

Отец оборвал его, сурово тряхнув головой.

— Нет! Хватит от меня отмахиваться. Довольно, — сказал Генри по-английски и вновь сорвался на китайский: — Всех высылают. Всех японцев. Армия высылает!

Отец вернул ему листовку.

— Лучше их, чем нас.

Вышла из кухни мама, заговорила по-китайски, требуя объяснений.

— Генри, что тебе до этого? Идет война. У нас своя община. Ты все понимаешь не хуже прочих.

Генри не знал, что ответить и на каком языке. Он посмотрел на родителей, и слова сами сорвались с языка.

— Мне не все равно, — сказал он по-китайски. И добавил по-английски: — Потому что она японка.

Генри бросился к себе в комнату, хлопнув дверью. Перед глазами стояли изумленные лица родителей.

Из-за двери неслись их возбужденные голоса.

Удрученный, Генри открыл окно, вылез на пожарную лестницу, прислонился к железным перилам. Вдалеке громыхали армейские грузовики. На улицах китайского квартала неспешно текла обычная жизнь; некоторые прохожие оживленно беседовали, указывали в сторону Нихонмати, но большинство спешили по своим делам.

К черному ходу ресторана «Кхау Кхау» подкатила машина, ржавый зеленый седан, доверху нагруженный коробками. К удивлению Генри, оттуда вышла молодая японская пара, а навстречу из ресторана выбежали люди и стали заносить в ресторан коробку за коробкой — личные вещи, судя по тому, что осталось неупакованным. Торшер. Свернутый в рулон ковер. Все занесли внутрь, кроме четырех тяжелых чемоданов. А потом — объятия: японская пара прощалась с друзьями-китайцами.

Японская пара, с чемоданами в руках, двинулась прочь переулком, затем — улицей, ведшей к вокзалу, будто их тащили туда силком. Генри думал о Кейко и ее родных. Вспомнил, как они ушли из ресторана «Американский сад» — готовиться к отъезду.

Генри вернулся к себе и растянулся на кровати; там и застала его мама. Генри перебирал стопку комиксов и наткнулся на тридцатый выпуск «Марвел», самый свежий. На обложке Человек-факел громил японскую подлодку. «И здесь война», — буркнул под нос Генри и сунул комиксы под кровать. Мать поставила на тумбочку тарелку с миндальным печеньем.

— Может, поговорим, Генри? Если тебе нужно, поговори со мной, — сказала она по-кантонски, устремив на сына взгляд, полный тревоги.

Генри повернулся к раскрытому окну. Тяжелые шторы почти не колыхались. С улицы долетали голоса, но слов Генри не разбирал. Он вслушивался, силясь понять, что творится вокруг.

— Почему он со мной не разговаривает? — спросил по-кантонски Генри, глядя в окно.

— Кто? Твой отец?

Генри долго молчал, потом обернулся и кивнул.

— Он с тобой каждый день разговаривает. Что значит — не разговаривает?

— Разговаривает, но не слушает.

Мать села на кровать, притянула к себе Генри.

— Как бы тебе объяснить… Ты здесь родился. Ты американец. А твой отец на родине ничего другого не видел, кроме войны. Войны с Японией. Японцы захватили Северный Китай, убивали людей. Не солдат, а женщин и детей, стариков и больных. Твой отец это видел с детства. Пострадала и его семья. — Мама достала из рукава носовой платок, вытерла сухие глаза. Наверное, слез больше нет, подумал Генри, а привычка осталась. — Твой отец приехал сюда сиротой, но никогда не забывал своих корней. Всегда помнил о доме.

— Но его дом теперь здесь, — возразил Генри.

Мать встала, закрыла окно.

— Здесь он живет, но это не дом. Посмотри, что творится в японском квартале. Твой отец боится, что и нам грозит то же самое. Вот почему, хоть он и любит Китай, он хочет, чтобы твой дом был здесь. Чтобы тебя принимали как своего.

— Но в других семьях…

— Знаю. Есть такие семьи. Китайцы. Американцы. Те, кто прячет у себя японцев, их вещи. Это очень опасно. Ты, я — мы все рискуем попасть в тюрьму, если возьмемся им помогать. Знаю, у тебя есть подружка. Та, что звонит по телефону. Из Рейнир? Она японка?

Генри было уже все равно, что Кейко японка.

— Она просто мой друг, — сказал Генри по-английски. — И я по ней скучаю.

— Что?

Генри вновь перешел на кантонский, раздумывая, что сказать, какую часть правды открыть. Он заглянул маме в глаза.

— Она мой лучший друг.

Мать тяжко вздохнула. Так вздыхают, смиряясь с несчастьем. К примеру, если умер родственник: что ж, он прожил долгую жизнь. Или сгорел дом: ладно, зато все целы. Вздох смирения, покорности судьбе. Так вздыхают, потерпев поражение. Ничего не добившись, зря потратив время, когда тщетны все усилия, все впустую.

До конца недели отец упорно молчал о событиях в японском квартале. Генри пытался затеять с ним спор, но отец и слушать не желал, стоило Генри обратиться к нему по-китайски. Мама смягчилась, видимо желая утешить его. Даже, раз в кои-то веки, поспорила с отцом о подруге Генри, но нельзя одно и то же обсуждать до бесконечности. Слова по-кантонски: «Вырастешь — поймешь» — лишь привели Генри в ярость. Оставалось ворчать по-английски себе под нос.

Генри даже позвонил Кейко в воскресенье, ни свет ни заря, когда родители еще спали, но трубку никто не взял. Телефонистка сообщила: аппарат отключен.

В понедельник утром Генри побежал не в школу, а на вокзал Юнион-Стейшн, где был назначен сбор жителей Нихонмати. Несясь по Саут-Джексон, Генри еще издали заметил вереницы пульмановских вагонов. А рядом — автобусы, скрипучие, рычащие, набитые вооруженными военными.

Увозят, понял Генри. Всех до единого. Но ведь в городе японцев тысяч десять, не меньше. Разве всех вывезешь? Где им жить?

Улицы близ вокзала были запружены народом. Плакали дети, шаркали по асфальту днищем чемоданы, солдаты проверяли документы японцев — почти все были в выходных костюмах, каждый тащил по два чемодана, готовых лопнуть. И у каждого на груди болтался белый ярлычок, как на мебели.

Прокламация номер один предписывала всем японцам — рожденным за границей и даже в Америке, как Кейко, — явиться к девяти утра на вокзал. Отправлять их собирались партиями, по кварталам, пока не вывезут всех. Куда их везут, Генри не знал. Японцев с острова Бэйнбридж сослали в Манзанар, где-то в Калифорнии, на границе с Невадой. Но как справиться с толпой, которую согнали сюда?