Отель на перекрестке радости и горечи - Форд Джейми - Страница 29

— «Но лучше потерять любовь…»

— «…чем жить, любви не зная», — закончил Генри. — Согласен, близко к тому.

Генри и Марти в тот день перерыли все чемоданы и коробки рядом с той, где нашлись альбомы и старая пластинка, но ни один чемодан не был помечен. Генри попалось несколько оторванных бирок с именами, в их числе бирка «Окабэ» поверх кипы журналов. Веревочки с бирок, видимо, давно похитила мышь или крыса. В ближайших коробках оказались в основном кисти и краски. Скорее всего, они принадлежали Кейко или ее матери. Завтра или через день он продолжит поиски. А на сегодня достаточно.

— Так что за коробку мы везем? — Марти указал на деревянный ящичек с альбомами на заднем сиденье «хонды-аккорд».

Миссис Пэттисон разрешила Генри взять на время альбомы и рисунки, когда он показал портрет со своим именем, только попросила вернуть, чтобы их занесли в каталог, а историк сфотографировал. Старая виниловая пластинка Оскара Холдена тоже очутилась в коробке, незаметно для всех, — она же разбита, и цена ей грош, так? И все же Генри мучила совесть, несмотря на уверения Марти, что правила иногда стоит нарушать.

— Это альбомы моего лучшего друга, военной поры.

— Друга-японца? — сказал Марти почти утвердительно.

Генри кивнул, перехватив понимающий взгляд сына. Но грусть, мелькнувшая в глазах Марти, осталась ему непонятна.

— Яй-Яй, наверное, был вне себя, когда узнал?

Генри всегда восхищало умение Марти жить сразу в двух мирах — в мире китайских традиций и в современной Америке. Быть не просто современным, а передовым. Марти вел компьютерный журнал химического факультета — и до сих пор величал деда традиционным почетным титулом, Яй-Яй (а бабушку — Инь-Инь). Но опять же, бабушка, отправляя Марти письма в колледж, всегда писала: «Господину Мартину Ли»; формальности соблюдали оба.

— Твой дедушка был тогда занят, вел войну на двух фронтах — здесь, в Америке, и в Китае.

Ах да, ведь сын не знал и половины всего!

— Кем же был твой друг? Где вы познакомились?

— Не он, а она. Девочка. Звали ее Кейко. Нас было всего двое цветных ребят в частной школе для белых, вот мы и подружились. Родители стремились вырастить из нас американцев — и чем быстрей, тем лучше.

Генри улыбнулся про себя, глядя, как сын встрепенулся.

— Давай разберемся. Ты дружил с девочкой-японкой — во времена дедушкиной домашней культурной революции? То есть… — Марти был явно озадачен, если не потрясен признанием отца. — Ты был… влюблен в нее? Понимаю, это не так просто обсуждать с сыном, но я должен знать. Ведь родители уже тогда подыскали тебе невесту… мне так казалось по рассказам о вашем с мамой знакомстве.

Генри окинул взглядом Саут-Кинг. По бульвару прогуливалась самая разношерстная публика — люди всех слоев общества, всех цветов кожи. Китайцы и японцы, лаосцы, корейцы и, конечно, множество белых. А также всевозможные «хапа» — так называют на тихоокеанских островах полукровок. Людей, в ком всего понемногу.

— Мы были совсем детьми. И за девушками тогда ухаживали не так, как нынче.

— Значит, она была… больше чем друг…

Генри молчал. Он не знал, как объяснить сыну подоходчивей. Тем более после знакомства с Самантой. В дни его юности принято было знакомиться с родителями девушки, а уж потом ухаживать. Да и само ухаживание было куда официальнее…

— Мама знала?

Генри ощутил, как где-то внутри потянуло холодом, — пустота, возникшая с уходом Этель, теперь была всегда с ним.

— Немного. Но после того, как мы с твоей мамой поженились, я не оглядывался назад.

— Отец, ты не перестаешь меня удивлять. Да не просто удивлять — я на тебя смотрю другими глазами. Я просто потрясен. Все эти поиски пластинки… Может, дело не в пластинке, ты искал что-то на память о твоей Кейко?

Генри смутился от двух последних слов. Но ведь Марти прав, разве нет? Слишком много в свое время Кейко значила для него.

— Началось с пластинки, я всегда мечтал ее найти, — заговорил Генри, не вполне веря собственным словам. — Мечтал подарить кому-нибудь. Давно потерянному брату. Я смутно помнил, что ее вещи хранились там, но был уверен, что их давно забрали. Даже не думал найти их здесь, под самым носом. Год за годом ходил мимо отеля и знать не знал. И вдруг эти вещи, словно возникшие из небытия… тот самый бамбуковый зонт… Я не представлял, к чему приведут мои поиски. Но рад, что мы нашли альбомы Кейко.

— Постой, — прервал его Марти, — во-первых, ты единственный ребенок, так какой еще потерянный брат? А во-вторых, ты же сказал, что никогда не расстался бы с пластинкой.

— Да, не расстался бы за деньги, но подарить — это совсем другое. Подарить, тем более старому другу…

— А вот и я. — К ним подошла Саманта, нагруженная покупками.

Генри и Марти забрали у нее пакеты.

— Вечером вас ждет сюрприз — мой фирменный краб с бобами. — Саманта достала из одного пакета солидный сверток, судя по размерам, там был целый калифорнийский краб. — А еще чой сум [15]с пряным устричным соусом.

Два любимых блюда Генри. Он был голоден — и приятно удивлен.

— Я даже купила мороженое с зеленым чаем на десерт.

Марти состроил вежливую мину. Генри улыбнулся, радуясь, что у него такая внимательная, заботливая будущая невестка, и неважно, что мороженое с зеленым чаем — японское блюдо. Он давно усвоил: не на совершенстве строится семейное счастье.

30

Лагерь «Гармония» 1942

Наутро Генри прикинулся больным, даже от еды отказался. Но маму не проведешь. Наверняка все поняла, но сделала вид, что верит его мнимым жалобам. А заодно объяснению, откуда синяк под глазом, подарочек от Чеза. Генри соврал, что налетел на кого-то в толпе. В подробности он не вдавался. Хитрость сработает, только если мама с ним заодно, и Генри не стал искушать судьбу.

Итак, во вторник Генри решился на то, чего боялся всю неделю — стал собираться в школу, в шестой класс миссис Уокер. Один.

За завтраком мама не стала расспрашивать, как он себя чувствует. Она и так знала. А отец ел джук, читал газету и бушевал из-за череды побед японцев на полуострове Батаан, в Бирме и на Соломоновых островах.

Генри сверлил его глазами, но не говорил ни слова. Даже если бы ему разрешали обращаться к отцу по-кантонски, рта бы не раскрыл. В душе он винил отца за то, что Кейко с семьей выслали из города. Винил за бездействие, но если разобраться, в чем он виноват? В равнодушии? Как можно осуждать родного отца, если всем вокруг тоже все равно?

Отец, видимо, почувствовал пристальный взгляд Генри. Отложил газету, обернулся к сыну — тот смотрел на него не мигая.

— Вот, это тебе. — Отец достал из кармана рубашки значок. На нем красно-бело-синими печатными буквами было написано: «Я американец». Он протянул значок Генри, но тот не взял. Отец невозмутимо положил новый значок на стол.

— Твой отец хочет, чтобы ты это носил. Для безопасности, раз японцев эвакуируют из Сиэтла, — сказала мама, разливая густое, пресное варево и ставя перед Генри дымящуюся миску.

Ну вот, опять это слово! «Эвакуируют»! Даже в маминых устах, по-кантонски, оно прозвучало бессмыслицей. Что значит эвакуируют? У него отняли Кейко!

Зажав в кулаке значок, Генри схватил сумку с книгами и выбежал вон. Нетронутый суп на столе исходил парком. С родителями Генри даже не попрощался.

На этот раз китайские мальчишки, шагавшие навстречу Генри в китайскую школу, не дразнили его. Видимо, учуяли исходящую от него угрозу. Или их утихомирили пустые улицы и заколоченные дома Нихонмати — всего в нескольких кварталах.

Немного отойдя от дома, Генри швырнул новый значок в ближайшую урну, поверх битых бутылок и самодельных плакатов, которыми два дня назад размахивали сторонники высылки японцев.

В тот день миссис Уокер замещал другой учитель, мистер Диконс. Класс, похоже, вознамерился испытать нового наставника, и тот продирался сквозь урок, совершенно не замечая Генри, сидевшего за задней партой. Генри будто стал невидимкой. К нему никто не обращался. Никто не сказал ему ни слова — вот и хорошо.