Отель на перекрестке радости и горечи - Форд Джейми - Страница 53

Он оглядел комнату: письменный стол был завален альбомами Кейко. Генри ничего не сказал. Он старался не говорить о вещах Кейко при Марти, как будто радость от находки оскорбляла память Этель. Слишком уж скоро. Слишком скоро.

— Прости, пап, что Саманта сказала про Кейко, — увлеклась малость, понимаешь?

Генри кивнул. Саманту можно понять. Находки в отеле «Панама» привлекли внимание местных историков. Тут есть от чего прийти в восторг.

— Ничего, — отозвался Генри.

— Но ведь она права?

— Альбомы надо вернуть законному владельцу?

— Сначала надо узнать, жива ли она и где она сейчас.

Взгляд Генри скользил по полкам. Китайский чайный сервиз, набор фарфоровых мисок для риса, подаренный им с Этель на свадьбу. Вся посуда старая, в щербинах и трещинах.

— У меня была возможность.

— Тогда, в войну? Вас разлучили. Она не по своей воле уехала, и ты не хотел ее отпускать. И то, как вел себя Яй-Яй, его вмешательство — разве можно с таким смириться?

На столике у окна попыхивала старая рисоварка. Генри машинально отодвинул ее подальше от стены и выдернул шнур из розетки — пусть остывает. Он молча глядел на сына, слова не шли на ум.

— Вы могли бы быть вместе…

Генри заговорил, вытирая руки о полотенце:

— У меня была возможность. Я ее упустил. Она уехала, я не удержал.

Генри повесил полотенце обратно на дверцу шкафа. Все эти годы он вспоминал о Кейко. Даже одинокими, тоскливыми ночами, когда Этель совершала долгий путь к последнему приюту. Она так мучилась, что Генри даже не мог обнять ее, а если обнимал, то, одурманенная лекарствами, она не понимала, что он рядом. Путь тяжелый, горький и одинокий, как дорога в школу Рейнир. Как он мечтал в те минуты, чтобы рядом была Кейко! «Но выбор сделан, — думал Генри. — Я мог бы разыскать ее после войны. Причинить боль Этель и добиться того, чего хотел, но это было бы неправильно. Во всяком случае, тогда. И сейчас».

— У меня была возможность, — повторил Генри. — Была, и второй, увы, не представится. Надо жить дальше и радоваться тому, что имеешь, а не сожалеть об упущенном.

Генри посмотрел на сына: тот спокойно слушал — впервые за много лет его не тянуло спорить.

— Как та разбитая пластинка, — пояснил Генри. — Уже не склеишь.

49

Хертстон 1986

Генри казалось кощунством бежать вдоль тихих коридоров Хертстон-Инн. Он боялся нарушить чинный покой этого старомодного заведения. Вдобавок был риск налететь на старушку в инвалидной коляске.

Впрочем, Генри и сам чувствовал себя стариком, когда думал о женитьбе Марти. Он чувствовал себя стариком, когда умерла Этель, а сейчас, словно мальчишка, боялся получить нагоняй за беготню в коридоре.

Когда Генри сообщили по телефону, что Шелдону стало хуже, он не взял ни пальто, ни бумажника. Схватил ключи от машины и выбежал из дома. Дорогой он не терял ни минуты, даже проскочил дважды на красный свет. Генри и прежде отвечал на подобные звонки, уже случалась ложная тревога, однако на этот раз все было иначе. Он узнавал смерть, когда та сидела у изголовья. Он видел как изменилось дыхание и душевное состояние Этель, и уже не мог ошибиться. Вот и сейчас, придя к другу, он понял: конец близок.

Шелдон уже не впервые оказывался в критическом состоянии из-за запущенного диабета. Когда он наконец всерьез взялся за свое здоровье и попал в руки опытных врачей, время было упущено.

— Как он? — спросил Генри, остановившись у ближайшего поста и указав на палату Шелдона, откуда сестра вывозила аппарат для диализа.

«Больше он ему не понадобится, — подумал Генри. — Его отключают от всех приборов».

Медсестра, рыжеволосая толстушка, на вид ровесница Марти, глянула на экран компьютера, потом — на Генри.

— Уже почти все. Его жена только что была здесь — поехала за родными. Вот ведь странное дело. После легких ударов отбиваешься от посетителей, чтобы человек отдохнул, быстрей поправился. А когда уже совсем скоро, как сейчас, — никого рядом нет. Самые страшные часы.

В ее взгляде Генри уловил искреннее сострадание.

Постучав в приоткрытую дверь, Генри проскользнул в палату. Неслышно ступая по кафелю, оглядел приборы — почти все были выключены из сети и сдвинуты в угол.

Генри сел в кресло на колесах подле друга; Шелдон полусидел, так ему легче дышалось; голова на подушке съехала набок, лицо обращено к Генри, к носу тянулась тонкая прозрачная трубка. Только шипение кислородного аппарата нарушало тишину.

У кровати стоял проигрыватель компакт-дисков. Генри подкрутил влево ручку громкости и включил звук. Вкрадчивая джазовая мелодия Флойда Стэндифера полилась в тишине струйкой песка в песочных часах. Утекали секунды.

Генри погладил друга по руке, стараясь не задеть капельницу, и увидел следы от уколов, настоящую карту состояния Шелдона.

Веки Шелдона дрогнули, подбородок дернулся, глаза уставились на Генри.

«Все слишком хорошо знакомо, — подумал Генри. — Сначала — столько лет с Этель, теперь — старый друг. Слишком рано, хоть жизнь и длинная. Все уходят слишком рано».

В глазах Шелдона было замешательство. Он смотрел рассеянно, будто не понимал, где он и как сюда попал.

— Домой… пора домой. — снова и снова повторял он, тихо, почти жалобно.

— Здесь сейчас твой дом. И жена твоя. Минни, вот-вот вернется, приведет родных.

Минни, вторую жену Шелдона, Генри знал много лет, но дома у них бывал не так часто, как хотелось бы.

— Генри… уладь…

— Что уладить?

Генри чувствовал странную благодарность — тем тяжким последним неделям с Этель. Они научили его разговаривать с умирающими. Он заметил, что взгляд Шелдона прикован к осколкам старой виниловой пластинки.

— Ты про пластинку? Хочешь, чтобы я починил пластинку Оскара Холдена?

Шелдон закрыл глаза и погрузился в глубокий сон — столь внезапный переход возможен лишь у тех, кто находится на грани жизни и смерти. Дышал он шумно, с натугой. И так же внезапно очнулся. Взгляд теперь был ясный, совершенно осмысленный.

— Генри…

— Я здесь…

— Что ты тут делаешь? Уже воскресенье?

— Нет. — Генри улыбнулся ему. — Нет, не воскресенье.

— Жаль. Не к добру эти гости среди недели. Пришло время для последнего концерта, да, Генри?

Шелдон зашелся в кашле. Генри долго смотрел на друга. Даже в двух шагах от смерти, даже сотрясаемый спазмами, Шелдон умудрился сохранить достоинство. Потом перевел взгляд на передвижную тумбочку у кровати, где, прислоненный к лампе, стоял конверт с половинками пластинки.

— Ты просил меня что-то уладить. Ты про разбитую пластинку? Думаешь, ее сумеют восстановить?..

Генри не был уверен, помнит ли Шелдон, о чем они говорили всего пару минут назад.

— Пора все уладить, Генри. Не о пластинке речь. Если ее можно склеить, чтоб зазвучала музыка, то валяй. Но я не про пластинку, Генри.

Шелдон схватил Генри за руку. В иссохших черных пальцах до сих пор чувствовалась сила.

— Мы оба… — Шелдон помолчал, переводя дух. — Мы оба знаем, почему ты всю жизнь искал эту старую пластинку. Всегда знали. — Дыхание его замедлилось. — Уладь… — с трудом выговорил Шелдон и погрузился в сон, и слова его потонули в тихом шипении кислорода.

50

Билеты 1986

В музыкальном магазинчике Бада пахло ванильным табаком — любимый сорт хозяина; сам Бад, с трубкой в зубах, читал залитый кофе номер «Сиэтл уикли». Бад кивнул Генри из-за газеты, едва не выронив изо рта трубку; с бритьем он, как всегда, припозднился дня на три. Негромкий женский голос выводил приятную старую мелодию. Хелен Хьюмс? Тридцатые? Генри точно не знал.

Под мышкой у Генри был коричневый бумажный пакет, а в нем — разбитая пластинка Оскара Холдена. Генри много лет искал ее у Бада, заходил к нему бессчетное число раз. Стыдно было, конечно, уносить пластинку из палаты Шелдона, но его старый друг спал, а когда приходил в себя, мысли его все сильнее путались. Молчаливые светлые минуты перемежались бредом — вроде бессвязных речей о том, что нужно «уладить». Починить пластинку? Уладить жизнь Генри? Неизвестно.