Отель на перекрестке радости и горечи - Форд Джейми - Страница 7

— Генри? Что ты здесь делаешь?

—  О-ай-дэки-тэ… —выговорил он тяжело — будто грузовик проехал. Лоб покрылся испариной. Как там дальше? Как дальше? — У-рэ-си… дэс.

Кейко широко раскрыла глаза, на лице застыла изумленная улыбка.

— Что ты сказал?

Вдохни глубже, Генри. Глубже. Еще разок.

—  Оай дэки тэ урэси дэс! —Без запинки! Ура!

Молчание.

— Генри, я не понимаю по-японски.

— Что?..

— Я. Не. Понимаю. По. Японски. — Кейко залилась смехом. — Даже в японской школе японскому больше не учат. С прошлой осени. Мама с папой говорят по-японски, но меня учили только английскому. По-японски я знаю всего одно слово, вакаримасэн.

Генри сел рядом с ней на траву, устремил взгляд на уличных артистов.

— Как это переводится?

Она коснулась его руки.

— Это значит «я не понимаю».

Генри растянулся на прохладной траве. Пахло крохотными японскими розочками, что усеивали склон россыпью желтых звезд.

— Неважно, что ты сказал, Генри, но получилось красиво. Как это перевести?

— Никак. Это значит «который час?».

Генри смущенно глянул на Кейко. В глазах ее мелькнуло сомнение.

— Ты шел в такую даль, чтобы спросить, который час?

Генри пожал плечами:

— Меня друг научил, хотелось тебя порадовать — и не получилось… Что это за блокнот?

— Альбом для этюдов. А порадовать ты меня порадовал уже тем, что сюда пришел. Твой отец разозлился бы, если б узнал. Или знает?

Генри мотнул головой. Отец ни за что бы не догадался, что он здесь. По субботам Генри обычно слонялся в порту с мальчишками из китайской школы — захаживали в лавку древностей, глазели на настоящие мумии и сушеные головы, трогали их на спор. Но с тех пор как Генри перешел в Рейнир, к нему стали относиться иначе. Он ничуть не изменился, но в глазах прежних товарищей стал другим. Чужим. Особенным, как Кейко.

— Пустяки. Я здесь так, мимоходом.

— Вот как? И кто же мимоходом научил тебя японскому?

— Шелдон, саксофонист с Саут-Кинг. Можно посмотреть?

Кейко протянула небольшой альбом в черной обложке. В нем оказались карандашные зарисовки — цветы, растения, кое-где — танцоры. Последняя — беглый набросок толпы, а внизу — профиль Генри среди зрителей.

— Это же я! И долго ты на меня смотрела? Что ж не позвала?

Кейко притворилась, будто не понимает.

—  Вакаримасэн?Простите, я не говорю по-английски. — Она со смехом забрала альбом. — До понедельника, Генри!

8

Музыкальный магазинчик Бада 1986

Генри закрыл школьный альбом и переложил с коленей на резной кофейный столик вишневого дерева, рядом с фотографией в рамке — они с Этель в тридцатую годовщину свадьбы. Лицо у Этель изможденное, улыбка грустная.

На снимке она в начале ремиссии, но волосы еще не отросли после лучевой терапии. Выпадали они не разом, как в кино, а клочьями, оставляя проплешины. Этель попросила Генри остричь ее под машинку, и он скрепя сердце повиновался. Начиналась длинная череда печальных эпизодов — бессрочный отпуск, посвященный уходу за Этель, соприкосновение со смертью. Генри делал все, что в его силах. И все же заботиться об Этель было все равно что вести самолет прямиком на скалы, но бережно. Крушение неминуемо; главное — каким будет оставшееся до него время.

Надо жить дальше, но с чего начать? И Генри поспешил туда, куда еще мальчишкой приходил за новыми впечатлениями — и где всегда отдыхал душой. Схватил шляпу и пиджак — и вот он уже прохаживается по узким рядам музыкального магазинчика Бада.

Магазин Бада располагался на Саут-Джексон, возле площади Пионеров, с незапамятных времен. Разумеется, тому самому Баду Лонгу он давно уже не принадлежал. Зато новый продавец, седой, с обвисшими бульдожьими щеками, похожий на сдутого Диззи Гиллеспи, как нельзя лучше подходил на роль хозяина. Стоя за прилавком, он охотно откликался на имя Бад.

— Давно вас не видно, Генри.

— Да вот, мимо проходил, — ответил Генри, роясь в старых пластинках в надежде отыскать запись Оскара Холдена — священный Грааль для знатоков джаза в Сиэтле. По легенде, Оскар еще в тридцатых годах записался на студии, на виниле вместо фонографа. Но из трехсот пластинок не сохранилось ни одной. А если хоть одна и уцелела, то никто об этом не знал. Но опять же, почти никто не знал, кто такой Оскар Холден. Знаменитые выходцы из Сиэтла, скажем, Рэй Чарльз или Куинси Джонс, снискали славу и богатство вдали от родного города. Несмотря ни на что, Генри лелеял мечту когда-нибудь наткнуться на виниловую пластинку. Тем более что компакт-диски расходятся лучше винила, и пыльные полки у Бада ломятся от подержанных пластинок.

Ведь если хоть одна все-таки сохранилась, ее обязательно кто-нибудь да выбросит или сдаст в магазин, не ведая, какая это ценность для заядлых коллекционеров, как Генри. Подумаешь, какой-то Оскар…

Бад приглушил музыку.

— Если б вы мимо проходили, я бы вас увидел.

Играл кто-то из современных исполнителей — Овертон Берри, угадал Генри по неизбывной печали в звуках фортепиано. Чем же объяснить свое долгое отсутствие? Всю свою жизнь, с юности, он был здесь завсегдатаем.

— У меня был сломан проигрыватель. — Так и есть, Генри не соврал. Да и ни к чему говорить, что полгода назад у него умерла жена, — здесь магазин джазовых пластинок, а не траурной музыки.

— Слыхали про отель «Панама»? — спросил старик-хозяин.

Генри кивнул, перебирая пластинки; от пыли хотелось чихнуть.

— Я там был, когда начали выносить вещи.

— Вот как? — Бад потер лысую черную макушку. — Я знаю, что вы здесь каждый раз ищете. Ох, да я сам давно отчаялся найти Оскара. Но тут поневоле задумаешься, верно? Отель стоит заколоченный… сколько уже — с пятидесятого года? Новая хозяйка его покупает, идет осматривать, а там — все это добро, столько лет пылилось. В газетах пишут, ничего ценного не нашли. Ни золотых слитков, ничего. И все-таки есть над чем поразмыслить…

Генри размышлял без перерыва с тех самых пор, как на его глазах вынесли первый пароходный кофр. С той самой минуты, как хозяйка раскрыла японский зонт.

Генри выудил пластинку джазового ударника из Сиэтла, Уэбба Коулмена, и положил на прилавок:

— На мой вкус, то, что надо.

Бад сунул старую пластинку в потрепанный продуктовый пакет, поднял глаза, видевшие за долгую жизнь немало горя, и протянул пакет Генри:

— За мой счет, Генри, — соболезную. Этель — замечательная женщина. Вы были прекрасной парой.

Генри слабо улыбнулся, поблагодарил. Даже в огромном Сиэтле кое-кто читает некрологи каждый день, а Международный район — и вовсе большая деревня. Здесь каждый знает все обо всех. И, как в любой деревне, если кто-то ее покидает, то навсегда.

9

Дим сум [6]1986

В выходные Генри решил прогуляться мимо старого театра «Ниппон-Кан». Под ногами хрустело битое стекло. Расписной шатер, некогда светившийся среди темных улиц, — теплый свет его детства, свет надежды — пришел в полное запустение, был завален патронами от лампочек и всякой рухлядью. Восстановят его или снесут? Неизвестно еще, в чем больше смысла. «Ниппон-Кан» пустовал уже не один десяток лет, как и отель «Панама». И, как отель, его тоже купили несколько лет назад и теперь перестраивали. Ходили слухи, что бывшее сердце японского квартала скоро превратят в автовокзал.

За все эти годы Генри так ни разу и не побывал внутри, даже не решился спустя сорок лет взглянуть, как открывают заколоченный кинотеатр.

Генри задумчиво смотрел, как рабочие выбрасывают из окна в мусорный контейнер мягкие сиреневые кресла. Наверное, с балкона. Не так уж много осталось, так что сейчас, пожалуй, последняя возможность пройти мимо кассы и увидеть старый театр кабуки в первоначальном виде. Что ни говори, заманчиво. Но пора идти в ресторан «Си Форчун», обедать с Марти, а опаздывать Генри не любил.