Арена - Каллен Никки - Страница 12

Режиссер долго смотрел на меня, точно вспоминал, зачем пошел на чердак; потом сказал:

– Никому этого не рассказывайте; люди в этом мире испортят вашу историю, превратят ее в шоу, вы сами потом не различите, где правда, где ложь, что в вашей жизни было, а чего нет… Ни вы, ни Венсан не умеете играть по правилам; о нем пишут всякую мелочь, потому что боятся кары небесной; а вот вы… простая смертная, – и ушел, к Фэй, Венсану: «все, на сегодня все».

Венсан обернулся на меня неторопливо, как в замедленной съемке, махнул рукой, улыбнулся, послал воздушный поцелуй; странно это было: действительно, только что он дрался, кричал, ломал стекло – и вот он со мной, мой возлюбленный, с которым я пойду есть пиццу, заниматься любовью; и еще я подумала: вот в чем дело: его боятся, потому что он талантлив до такой степени, что нет границ между настоящим и прошлым, он открывает двери в потусторонний мир, где актеров наказывает Бог – за то, что живут не своей жизнью…

Вечером мы поехали к опекунам Венсана. Они жили как в романах Диккенса: большой краснокирпичный дом с деревянной дверью с огромной круглой медной ручкой, звонком-колокольчиком; вокруг – сад с подстриженными в виде зверей кустами; дом был полон тяжелой красной мебели, густых ковров, портретов и батальных сцен; опекунами же оказались старичок и старушка – припудренные, бархатные, плюшевые; невероятно уютные, невероятно старомодные, невероятно, что именно они опекуны Венсана. Дедушка – нефтяной магнат на покое, бабушка, жена его, была когда-то феминистской журналисткой, но во все это никак не верилось, как в Пиковую Даму днем. Я им понравилась, потому что все ела и нахваливала и была ненакрашенная и в длинной юбке; они спросили, хочет ли Венсан сам управлять делами; «пусть все будет по-прежнему, – сказал Венсан, – Жозефине тоже не до нефтяных акций и войн за нефть, она ученая, у нее завтра экзамен, а через несколько лет – кандидатская, а потом, глядишь, и докторская, и своя кафедра».

– Слушай, а экзамен ведь уже завтра, я его нипочем не сдам. Тетя Пандора меня убьет, а мама… а папа… а дедушка… а дядя Люк… – сказала я уже на улице; он обнял меня тепло и всю, будто накинул на мои плечи легкое пальто.

– Ты смешная, позвони, скажи, что тебе некогда заниматься такой ерундой, как древнерусская литература, потому что у тебя медовый месяц и ты уезжаешь, а за экзамен заплатишь; твоей тете можно заплатить за экзамен?

– Нет, ты что, ее за это из университета выгонят, и семья наша, как церковь средневековая, откажется от нее, как от еретика-альбигойца… А мы уезжаем в медовый месяц?

– Конечно; а ты ничего не хотела менять? Продолжать валяться на диване и смотреть телевизор? Эта неделя – последняя у «Диких банд», мы даже вперед графика идем, потому что главные актеры – я и Фэй – не пьют и не умирают в клубах от передоза… Я думал, мы сегодня вечером, после опекунов, купим карту мира и китайской еды и завалимся возле телевизора выбирать страну…

– Здорово, только я еще позвоню тете Пандоре и поплачу, потому что она скажет, что глубоко во мне разочарована…

– А ты скажешь, что в ней…

– И мы будем заливаться слезами по обе стороны провода…

– Я думал, она сухарь.

– Я мечтаю.

Мы купили карту мира в круглосуточном канцелярском магазине и пакетов десять еды в круглосуточном китайском кафе; «знаешь, я еще никогда ничего не успевал купить днем»; приехали домой; пока Венсан мылся, я позвонила тете Пандоре.

– Тетя?

– Жозефина? Как твои дела? У тебя и твоей группы есть все билеты или чего-то не хватает?

– Тетя… Тетя Пандора, миленькая, знаете, я не смогу прийти завтра на экзамен, я не готова вообще черт знает как… А все дело в том, что я вышла вчера замуж.

Тетя Пандора закричала в свой мир дяде: «Люк, сделай своего Шопена потише, боже мой, можно подумать, ты слушаешь рок-н-ролл!» – и спросила:

– Мама и папа знают? – и я поняла, что тетя Пандора – совершенство, как Мэри Поппинс.

– Нет, тетя.

– Хочешь, я скажу?

– Хочу, тетя. Я сама боюсь смерть как.

– Он неудачная партия?

– Ну…

– В смысле подлец какой-нибудь? Ты не беременна?

– Нет, тетя, просто ужасно влюблена. Он актер, очень известный…

– Какой театр?

– Кино.

– О, это я не знаю. Как теперь звучит твоя фамилия?

– Винсент. Жозефина Винсент.

– Название винного торгового дома.

– Первоклассного или в котором вино разбавляют соседскими виноградниками?

– Очень старого и… пожалуй, что и на экспорт годится.

– Спасибо, тетя.

– Но он хороший человек?

– Он необычный человек.

– Талантливый, в этом-то все и дело?

– Для меня – только молодой и красивый. Но для всех остальных…

– Ох, Жозефина, Жозефина. Ну ты и удивила меня. Да и всех. Я думала, ты проживешь жизнь старой девой, усыновив какого-нибудь негритенка. Ты должна его привести на семейный ужин, ты знаешь? С его родителями…

– Их нет. Есть опекуны. Но они в его жизни мало что значат.

– Так вы еще оба и несовершеннолетние! Где вы живете? У тебя, втроем, богемно, с этой девушкой, розовой твоей соседкой?

– Нет, у него, в очень дорогом красивом высотном доме. Он богат, тетя, он очень известный актер.

– Ну, Моммзены – как монахи, сидят в своем скриптории… Дай номер, я перезвоню тебе, сказать, когда родители придут в себя и когда будет готов ужин.

Я пересказала Венсану разговор с тетей; «суперженщина, – оценил он. – Шэрон Стоун». Мы раскрыли пластиковые контейнеры с едой, кафе было недорогое, но настоящее; запах кисло-сладкого соуса чувствовался за два квартала; упали у телевизора, с «Пятым элементом» по кабельному, на карту пузами и поползли по ней, как два жука по кленовому листу. «Таиланд? Гавайи? Вообще ощерившийся пальмами юг?» «к черту юг, у меня где-то там чуть дядя с тетей не утонули во время цунами», – «дядя Люк и тетя Пандора? правда мило, что я запомнил, как их зовут?» – «нет, дядя Антон и тетя Раиса; он пейзажист, а она искусствовед, смешная кошмарная пара, говорят только друг о друге; они там жили уже год, собрались совсем остаться; типа Гогены; а теперь юг ненавидят» «ладно… галопом по Европам? Рим, Париж, Стокгольм, Осло, Лондон, Кельн, Венеция? цветное стекло, статуэтки Эйфелевой башни; а в Англии купим породистую собаку с бархатными глазами…», – «да, и девочки на улицах, узнающие кумира, на которого мастурбируют, визжащие и бегущие за нашим кебом…» – «да ты испорченная; перестань стервозить, я актер скорее хороший, чем известный; а чтобы не догнали – купим джип», – «джип – плохая машина, в нем не видно мира, его красоты и страданий. Иисус бы никогда в нем не ездил», – «и «Праду» бы не носил… Слушай, а давай поедем в Африку».

– Куда вы едете? – переспросил папа, и без того потрясенный, как буфет с дрезденским фарфором семью баллами по шкале Рихтера. Венсан пришел весь в черном, опоздав на полчаса: «вечеринка по поводу окончания съемок, жаль, что ты не пошла, столько водки»; с белой крысой на плече. «Ты хочешь меня убить или просто обидеть?» – шептались мы в прихожей, как в закоулках Лувра; «я хочу показать, что я иной, поэтому ты со мной будешь счастлива». Родители мои находились в ужасе, таком, почти физиологическом; Венсан посадил крысу на стол, рядом со своим прибором, кормил и ласково называл «Фифи»; «обожаю маленьких и носатых», – улыбнулся родителям в объяснение; «Фифи» – так называли меня все, кто считал маленькой. В самом начале знакомства он сел в кресло, раскинув ноги, в кожаных черных штанах и сапогах в облип, поймал меня за талию, когда я разносила чай, и посадил на колени, поцеловал в шею, отпустил, шлепнув по заднице. Потом вспомнил о подарке, коим оказался подлинник Сальвадора Дали. В моей семье его никто не любил как фанфарона и зазнайку от искусства, а тут еще и такой невероятно дорогой подарок. Настоящий тупик для этикета. А теперь еще и Африка. Родственники уже мысленно скидывались на мой гроб красного дерева с розовой обивкой, думали, какие цветы пришлют в знак сочувствия.