Арена - Каллен Никки - Страница 24

– А утром мир был белый-белый, снега намело до третьего этажа, Венера поднесла Руди к окну и сказала: «смотри, как красиво, правда, Руди? еще никто не приходил в такой чистый мир»; и мы назвали его Руди – «Ледяная Дева» Андерсена, – Кай задохнулся, ужас: «а вдруг я их больше не увижу?» – забился в нем со скоростью сто ударов в секунду. Джастин поймала его за руку, будто он собирался спрыгнуть: «все в порядке, слышишь, Кай, ведь меня ты нашел, и ее найдешь или вернешься к ней»; и Кай почувствовал: невероятно, он в другом мире, но Джастин ему верит, чужая, другая Джастин, которая рассталась с Люэсом и любит Габриэля, и играет в девчачьем бэнде, – и Кай увидел, как миры переливаются во Вселенной: синим, черным, розовым; и переплетаются друг с другом, и ступени тянутся, как нити, и двери открываются от одного ключа – от любви, и зажигается фонарь на вершине Темной Башни, будто кто-то решил при его свете почитать хорошую книгу на ночь – «Маятник Фуко», атлас дорог…

– Расскажи, какая она? Красивая, странная?

– Она… она любит старинные платья. Длинные, с фижмами, шлейфами, кринолинами, жабо и прочими немыслимыми в эпоху Леви-Стросса вещами. Ей шила их с детства мама на каждый праздник – Рождество, день рождения; потом она сама научилась – и ходит в них по дому как ни в чем не бывало: моет в них посуду, полы, поет, печатает свой роман… задирает босые ноги и пишет, а со стула свисают складки из парчи… Однажды она нашла в одном из брошенных домов целый шкаф платьев разных эпох: Марии Антуанетты, мадам Рекамье, Маргариты Валуа; и все ее размера, будто в доме жила ее сестра-близнец, странный был дом: красный кирпич, витражи с изображением змеи, на полу – узоры и надписи на латыни, все в плюще; мы даже думали переехать туда, но Руди там не понравилось – вот он у нас точно умеет мысли читать: он начал дико реагировать на шумы и шорохи, цепляться за нас, за одежду; мы подумали: ну его, этот дом, особняк Красной Розы; и только платья забрали и несколько книг…

– А о чем ее роман?

– Ох… Она называет его католическим. Кажется, он даже посвящен Габриэлю, – не «кажется», Кай знал это точно. Венера роман не показывала, только читала куски, смеялась, сердилась, прерывала на полуслове, поправляла карандашом, скребла ногтями в голове; Кай даже и не слушал, знал, что она не ждет критики, а хочет, чтобы он не почувствовал себя лишним; и он просто любовался ее босой ногой, выглядывающей из-под платья, расшитого золотом кружевного подола, нервными, тонкими, с постоянными жестами, как у глухих, руками, подвижным, как облака, лицом – словно на небо смотришь и никуда не спешишь; но однажды она была в ванной; стояла осень; ветер с холодеющего моря хлопнул по балконной двери, распахнул ее, пронесся по комнате; и листы полетели, Кай стал их ловить, дурацки растопырив пальцы, нечаянно на что-то наступал, нечаянно что-то читал; было хорошо, правда, – она могла бы стать знаменитым писателем, модным, богемным, а потом, когда забудут и появится совсем другой стиль, – коллекционным; и вот – прочитал: «Габриэлю ван Хельсингу, который об этом романе никогда не узнает»; в этом мире Габриэля любит Джастин, покупает ему подарки, которых он никогда не увидит: вазу из глины, всю поцарапанную, с ручками в виде чемоданных, такая, под старину, дико стильная вещь; старинную карту с аукциона, в золоченой раме – первая Америка; рубашки: одна с комиксами «Город грехов», другая льняная, нити прямо серые, и виды Санкт-Петербурга – словно коричневой пастелью; перетасовка. Там об одном мужском монастыре, вернее, обители, где живут совсем молодые ребята: они должны решить, хотят ли посвятить свою жизнь церкви или чему-то глобально другому. Монастырь – старинный замок находится в суперживописном месте: горы, хвойные леса – с одной стороны, белый пляж и синее море – с другой. Кто-то из ребят занимается восточными единоборствами: выходит на рассвете в море, молится Христу и заодно тренируется в журавлиной технике; кто-то – выращивает розы, прямо разводит, великолепные, огромные, самых разных цветов и сочетании, и дарит каждому на день рождения свою: красную махровую, желтую янтарную, с прозрачными почти лепестками, белую, с легким розовым кантом, еле заметным, будто кто-то поцеловал и оставил след своих губ. Кто-то пишет музыку, кто-то гимны, есть еще пара парней, которые занимаются фехтованием на всевозможном оружии: палках, мечах, шпагах; их зовут Роб Томас и Женя Даркин, они потом станут крестоносцами, или мальтийскими рыцарями, или ливонцами, – в общем, какой-то военный воинствующий орден; Венера мешает культуры как хочет, совсем как в шейкере; но получается не безобразно и безответственно, а совершенно фантастически, притом что я не люблю в прозе фантастику, мои любимые писатели Эмиль Золя и Драйзер, – Кай засмеялся тихо, будто уже за полночь и есть соседняя комната, где родители сердятся, а они с Джастин подростки, сидят на полу и шепчутся о фильмах с ДиКаприо и переустройстве мира, не в силах расстаться, увлечены, влюблены. – Главного героя зовут Изерли; вот ему становиться монахом, священником или рыцарем-храмовником совсем не хотелось; в церковь его отдали, вернее, церкви его отдали родители – вроде как он у них появился до брака, и вина не их, а его; или они ее так искупают и ведут далее супердобродетельный образ жизни; короче, жестокость. В монастыре Изерли помогает управляющему, завхозу, и понимает, что хотел бы заниматься этим всю жизнь: варить варенья, смотреть за огородом, ездить за покупками… Мне нравится, как он любит спускаться в погреб за банкой сливового варенья, именно сливового, он такой живой сразу, даже снился мне с этой банкой, серьезный, глаза цвета ириса… А потом Изерли едет за покупками – они приобретают все в супермаркете, в ближайшем маленьком городке – и видит там девушку: она раскладывает по полкам мыло или петрушку, не знаю, не помню уже; такая, в желтом фартучке; у нас есть рядом супермаркет, там все желтое… И они влюбляются друг в друга, причем зовут ее похоже – Изобель; Изерли приезжает к ней однажды ночью, в дождь, ее отец и старший брат играют в бильярд где-то в городе, в кабаке, такое городское мужское развлечение, а они разговаривают на кухне, пьют чай, – «ох, чай», – спохватилась Джанни, налила кипятку, чай оказался восхитительным, крепким, вишневым. – Классное чтиво на самом деле, особенно когда дождь или снег, даже лучше Гарри Поттера…

– А как она пишет?

Много сравнений, иногда сбивающих с толку, а иногда очень удачных, ходишь и повторяешь; и потом уже по-другому не мыслишь, думаешь: вот эта вещь похожа на эту… как лоскутное одеяло. Она пишет, будто шьет лоскутное одеяло.

– Звучит замечательно. Все ведьмы мечтают о лоскутном одеяле. Вам везет. Я бы хотела познакомиться с ней, – сказала Джастин искренне, – а как мы дружили? Болтали по телефону?

– Не только; ездили все дружно на пикники, у нас есть корзина для пикников, с синими салфетками, посудой, термосом, а у вас – маленьким холодильник и барбекюшница «Тефаль»; а еще мы бегали по магазинам, ночевали друг у друга, пили вино по поводу и без повода, фотографировались, гуляли с Руди, обменивались книгами и фильмами, ходили в кафе…

– Здорово, в этом мире таких друзей ужасно не хватает; оттуда сюда можно письма писать или позвонить? Господи, простите, я чушь несу, вы хотите есть? у меня в холодильнике в прихожей холодец, мама готовила, приезжала несколько дней назад, из свиных ножек, с чесноком; у меня мама повар, можете доверять; и суп, и шоколадный торт, хотите? а сколько времени? – оказалось, что ей надо бежать – концерт в клубе, – в ванную одеваться, снимать бигуди; вышла в джинсах, на которых был странный рисунок – отпечаток шин, словно грузовик проехал, в высоких сапогах ковбойских, в коричневой водолазке и коричнево-зеленом пиджаке, глаза ярко накрасила, сверкающие коричневые тени, блеск для губ тоже коричневый.

– Поедемте со мной в клуб, Кай, куда вы сейчас пойдете? А утром вернемся ко мне, что-нибудь придумаем, закажем круассанов и пиццы, и вы дорассказали бы роман, чем все закончилось или продолжилось у Изерли и Изобель, – смутилась, Кай тоже, будто внезапно выиграли на двоих большой приз: незнакомцы, делить, знакомиться.