Том 3. Чёрным по белому - Аверченко Аркадий Тимофеевич - Страница 105

105

Но особенного блеска и красоты достигли мои мистификации, когда я перешёл из юношеского в зрелый возраст. По крайней мере, мне лично они очень нравились.

II

Однажды ко мне явился сын моих знакомых, великовозрастный верзила, и сообщил мне, что он устроил аэроплан.

— Летали? — спросил я.

— Нет, не летал.

— Боитесь?

— Нет, не боюсь!

— Почему же вы не летаете?

— Потому что он не летает! Если бы он летал, то, согласитесь, полетел бы и я.

— Может быть, чего-нибудь не хватает? — спросил я.

— Не думаю. Мотор трещит, пропеллер вертится, проволок я натянул столько, что девать некуда. И вместе с тем проклятая машина ни с места! Что вы посоветуете?

Я обещал заняться его делом и простился с ним.

Через час ко мне зашел журналист Семиразбойников.

Он тоже явился ко мне, чуть не плача, с целью поведать своё безысходное горе.

— Можешь представить, коллега Попляшихин сделал мне подлость. Я собирался на гребные гонки с целью дать потом отчёт строк на двести, а он написал мне подложное письмо от имени какой-то блондинки, которая просит меня быть весь день дома и ждать её. Понятно, я ждал её, как дурак, а он в это время поехал на гонки и написал отчёт, за который редактор его похвалил, а меня выругал.

— Что же ты хочешь? — спросил я.

— Нельзя ли как-нибудь написать?

— Можно, ступай и будь спокоен: я займусь твоим делом.

Он ушёл.

Это был день визитов: через час у меня сидел Попляшихин.

— Тебе ещё чего?

— Я подставил ножку этому дураку Семиразбойникову, а теперь, после гонок, редактор считает меня первым спортсменом в мире. Только знаешь что: я боюсь полететь.

— Откуда?

— Не откуда, а куда. Вверх. На аэроплане. Редактор требует, чтобы я взлетел на каком-нибудь аэроплане и дал свои впечатления. Понимаешь ли, это ново. А я боюсь.

— Ступай, — задумчиво сказал я, — иди домой и будь спокоен: я займусь твоим делом.

III

На другой день я усердно занялся полётом Попляшихина, и к обеду всё было готово.

Целая компания наших друзей сопровождала меня и Попляшихина, когда мы поехали к даче родителей великовозрастного верзилы, владельца аэроплана.

Был с нами и Семиразбойников, на которого то и дело оглядывался Попляшихин, как будто боясь, чтобы он не устроил ему какого-нибудь подвоха. Семиразбойников же был молчалив и сосредоточен.

Осмотрели хитрое сооружение. По наружному виду аэроплан был как аэроплан.

Мы взяли Попляшихина под руки, отвели в сторону и спросили:

— Вы подвержены головокружению?

— Гм… кажется, да, — сконфуженно ответил журналист.

— В таком случае я не могу вас взять, — сурово ответил верзила. — Вы начнёте кричать, хватать меня за руки и погубите нас обоих.

— О, боже, — закричал журналист, — а я обещал редактору полететь! Умоляю вас, возьмите меня. Хоть на немножко.

— Хотите полететь с завязанными глазами? — предложил я.

— Да ведь пропадет вся прелесть полёта.

— А что вам видеть? Главное — ощущение. Вы рискуете потерять полёт совершенно.

Попляшихин спросил верзилу нерешительно:

— А вы как думаете?

— С завязанными глазами я вас возьму, — по крайней мере, сидеть будете тихо.

— Берите, — махнул рукой Попляшихин.

Пропеллер, пущенный опытной рукой верзилы, затрещал, загудел и слился в один сверкающий круг. — Садитесь же, — скомандовал верзила.

Бледный Попляшихин подошел к нам, обнял меня и сказал, криво усмехаясь:

— Ну, прощай, брат!.. Свидимся ли?

— Мужайся, — посоветовал я.

Кто-то из друзей поцеловал Попляшихина, благословил его и ободряюще сказал:

— Суждено умереть — умрёшь, не суждено — не умрёшь. Лети милый. Дай бог тебе…

Попляшихин подошёл к Семиразбойникову и нерешительно протянул ему руку.

— Ты, брат, кажется, на меня дуешься? Прости, ежели что, сам знаешь — такое дело.

Семиразбойников приложил платок к глазам.

— Бог с тобой, зла я тебе не желаю. Желаю тебе удачи.

Оба расцеловались, минута была трогательная.

— Прощайте, братцы! — с искусственной бодростью крикнул Попляшихин, взбираясь на какое-то креслице сзади верзилы и путаясь в целом лабиринте проволок.

Верзила обернулся к своему спутнику и туго завязал ему глаза носовым платком.

Пропеллер бешено вертелся, мы кричали, а Попляшихин сидел такой бледный, что лицо и платок были одного цвета.

— Отпускайте! — скомандовал пилот. — Летим.

Мы зашли сзади, уцепились за хвост аэроплана и протащили его несколько шагов.

Потом подошли вплотную к гордо сидевшему на своём кресле верзиле и стали слушать.

Заглушаемый шумом пропеллера, верзила орал во всё горло, обернувшись назад:

— Тридцать метров над землёй… сорок… пятьдесят… Что вы чувствуете?

— Страшно, — прохрипел Попляшихин.

— Бодритесь, это только начало.

— Где мы сейчас?

— Мы пролетаем над какой-то деревушкой. Люди, как клопы, ползут по дорожкам. Церковь кажется серебряным напёрстком. Держитесь, сейчас будет порыв ветра.

Мы с Семиразбойниковым поднялись на цыпочки и стали дуть на Попляшихина, а потом сорвали с него шапку и отступили.

IV

Тот человек, который благословлял его, взял с земли тряпку и мазнул Попляшихина по лицу.

— Ой, что это? — закричал тот.

— Птица ударилась, — ответил пилот, — не смущайтесь, сейчас мы пролетаем над рекой. Лодки кажутся щепочками, а паруса — обрывками бумажек. На западе собирается туча. Кажется, будет дождь. Ах, чёрт возьми, на меня уже упало несколько капель!

Семиразбойников притащил садовую лейку и, взобравшись мне на плечи, стал щедро поливать трясущегося журналиста.

— Вода!

— Не вода, а дождь. Он сейчас, впрочем, перестанет.

— А… где мы теперь?

— Двести двадцать метров. Вдали виден какой-то город.

— Две-сти? Спускайтесь, ради бога, спускайтесь! Тут нет воздуха… Я задыхаюсь.

— Понятно, — проревел верзила, — наверху разреженная атмосфера! Приготовьтесь, спускаемся!..

Попляшихин судорожно уцепился за планки аэроплана, молчаливый, со сжатыми зубами, а Семиразбойников поднялся сзади на цыпочках и стукнул товарища кулаком по голове.

— Ой!

— Толчок от спуска, — сказал пилот. — Всегда ударяет в голову. Впрочем, поздравляю, спуск прекрасный.

Мы захлопали в ладоши и подняли бешеный крик, а наш фотограф отступил назад и сунул в карман кодак, которым он снимал полёт Попляшихина.

— Браво, молодцы, ребята! Один момент мы думали, что вы не вернётесь. Совершенно из глаз скрылись.

Попляшихин сорвал с глаз повязку, соскочил с аэроплана и очутился в объятиях друзей.

Семиразбойников приблизился к нему и протянул ему руку.

— Поздравляю, — тихо, сконфуженно сказал он. — Я думал о вас хуже. Вы не трус и держали себя прекрасно.

— А вы знаете, совсем не страшно было. Только какая-то птица шваркнулась о мою физиономию. Дождь тоже потом мочил. А впрочем, пустяки!

— Да, — сказал горячо Семиразбойников, — только с помощью таких отважных и безрассудно-смелых людей и совершается завоевание воздуха.

— Урра, Попляшихин!

Попляшихин подошёл к великовозрастному верзиле и обнял его.

— Без вас мне никогда не сделать бы этого.

— О, что вы, право! — покраснел скромный верзила.

V

Всякий интересующийся воздухоплаванием мог прочесть на следующий день в газетах:

Полёт журналиста Попляшихина

Вчера мне удалось достичь того, о чем тысячи людей только мечтают…

Я поднялся на аэроплане. Удивительная вещь: как только я уселся на своё место, в душу закрался жуткий, предательский страх, но стоило только отделиться от земли, как страх исчез и уступил место какому-то странному спокойствию и лёгкости…

Ветер свистал в ушах, фуражку рвало с головы, но это происходило не со мной, а где-то далеко-далеко. Перед глазами развёртывалась великолепная панорама. Вот внизу, под ногами, какая-то деревушка. Церковь кажется серебряным напёрстком, а люди — жалкими, мизерными клопами.

Мы пролетаем над рекой… Что это, какие-то щепочки? Нет, это лодки. А на них что — лоскутки бумаги? Да ведь это же паруса!

Пилот кричит:

— Пятьсот метров, шестьсот, семьсот!

В ушах шум, дышать затруднительно, я прошу спуститься.

Несколько минут молчания, сильный толчок, больно отразившийся в голове, — и мы снова на земле, среди восторженно приветствовавших нас друзей…

И кажется, будто это был сон! будто греза о невозможном, несбыточном. Но нет — это не сон! Щека болит от удара крылом налетевшей птицы, и мокрое от дождя платье липнет к телу. А сердце неумолчно стучит:

«Свершилось — воздух завоеван».