Утренний иней - Ширяева Галина Даниловна - Страница 59

Ей надо было возвращаться домой, а она все стояла здесь, у перил, и слушала холодное, равнодушное молчание реки, которая еще только вчера шелестела, роптала, жила. А теперь ее сковал холод. Долгий бесконечный холод, который леденит не только мокрое от слез лицо, не только кончики пальцев, забираясь в мягкие пушистые варежки, — он леденит сердце.

Дед крепко спал, когда она вернулась домой. Спал спокойно, вчерашний приступ кончился благополучно — «скорая помощь» уехала быстро. И ночь прошла спокойно, хотя никто из них не спал.

Дед лежал в большой комнате на диване, подложив под щеку руку с обручальным кольцом на пальце, и Настя вдруг подумала: кто же когда-то надевал ему это кольцо на палец — ее родная бабушка или бабушка-мачеха? И почему родная бабушка все-таки ушла от него когда-то?.. Никчемные, неподходящие мысли сегодня без конца приходили ей в голову. Может быть, потому, что все тяжелое и трудное она обдумала сегодня бессонной ночью, ужасаясь тому, как по-страшному просто все могло разрешиться — смертью деда. И она, Настя, была бы виновата в его смерти.

Тихо было в квартире. Так тихо, что слышно было, как за стенкой у соседей жужжала швейная машина. «Ж-ж-ж-ж!» — словно пчелы вились над ульем. Впрочем, какое ей дело до пчел!

Она тихо прошла по комнате — взад-вперед один раз, потом еще, потом еще. За стеной, в чужой квартире, где жужжала машина, кто-то то ли вскрикнул, то ли засмеялся. Какое ей дело до того, что делается там, за стеной?

Она ходила по комнате осторожно, чтобы не потревожить деда. Круг за кругом. Круг за кругом… И с каждым новым кругом, сделанным ею по блестящему паркетному полу, она словно все прочнее и прочнее отгораживала себя от того, что жило в тех чистых и светлых струях, которые вплелись когда-то, не прощеные, в тяжелую медовую реку. То — чужое! То были чужие, примчавшиеся издалека ручьи… А остальное было ее, Настино, родное. И дед с его судьбой и его жизнью (да, жизнью!). И мать. И эти медовые золотистые шторы на окнах. Хорошее ли, плохое ли, но все это было ее родное, кровное. Какое ей дело до чужих! Все большее раздражение, даже что-то похожее на ненависть поднималось в ней против Виолетты. Пусть-ка сунется со своими доказательствами! Пусть-ка сунется! Пусть-ка докажет! Пусть-ка они все докажут!

Дверной гонг оборвал ее решительные шаги по медовому паркету.

Она поспешила к двери, чтобы скорее открыть ее, чтобы не трезвонил долго этот гонг, могущий разбудить деда. Мать должна была сегодня вернуться с работы раньше обычного. Наверно, не захватила с собой ключа. По дороге к прихожей она успела подумать еще и о том, как было бы хорошо, если бы к ней сейчас пришла Аллочка Запевалова. Как это было бы прекрасно! Ах, как Настя поиздевалась бы над ней! «Не садись, пожалуйста, на диван. Это — антикварий! Отодвинь стул от шкафа — поцарапаешь!»

Гонг, прозвенев еще один раз как-то не очень уверенно, почему-то больше не подавал голоса. Мать позвонила бы еще, да и звонила бы не так робко. Неужто и в самом деле Аллочка? Настя поторопилась открыть дверь, не заглянула в дверной глазок…

На пороге стояла Тамара Ивановна.

Настя отшатнулась и от испуга чуть было не захлопнула перед ней дверь.

— Здравствуй, Настя! — сказала Тамара Ивановна.

— Здравствуйте! — пролепетала Настя, не глядя ей в лицо.

А дальше наступило такое долгое молчание, что Насте показалось — и конца этому молчанию не будет. Она глядела вниз, на коричневые сапожки Тамары Ивановны с крупными каплями растаявшего снега на их блестящей коже… Снег уже глубокий лежит у них во дворе. Зима пришла.

— Может быть, ты все-таки позволишь мне пройти? — тихо спросила Тамара Ивановна.

Настя, чувствуя, что даже сердце ее заходится от стыда, не отрывая взгляда от коричневых блестящих сапожек, покачала головой.

— Простите, пожалуйста… Там — дедушка. И он болен… Даже «скорую» вызывали. Простите, пожалуйста…

Снова долгое молчание… Капельки воды с сапожек Тамары Ивановны тихо сползали на пол. «И наследит еще тут! А у нас паркет!» — с неприязнью подумала Настя и тут же поймала себя на том, что заставила себя так подумать.

— А! — все так же тихо сказала Тамара Ивановна. — Понимаю. Конечно же, его не надо тревожить… Я, действительно, совсем не вовремя пришла.

Настя передохнула и подняла глаза. Однако же все равно посмотреть в лицо Тамары Ивановны она не могла. Она смотрела на верхнюю пуговицу ее пальто и думала: «А у Евфалии Николаевны почти такие же на пальто. Похожие. Только синие. А так очень даже похожи». Почему ей все время вспоминается Евфалия Николаевна, когда она смотрит на Тамару Ивановну?

— Ты потому и не была в школе сегодня, Настя?

— П-почему — потому?

— Я спрашиваю — ты не была в школе потому, что болен дедушка?

— Да! Да! — закивала Настя. — Конечно же! Потому! И опять наступило долгое, изнуряющее Настю молчание. И опять Настин взгляд ушел вниз, на коричневые сапожки, которые только что прошли через их двор по глубокому снегу и могут теперь наследить на медовом паркете.

— Знаешь, Настя — сказала вдруг Тамара Ивановна и ринулась. — Знаешь… Пожалуй… Пожалуй, ты и завтра можешь не приходить в школу.

— Что? — удивилась Настя.

— Я тебе разрешаю не приходить. — Тамара Ивановна повторила еще раз, очень четко подчеркивая слово «разрешаю». — Можешь и завтра не приходить в школу. Я разрешаю.

— Хорошо… Спасибо, — сказала все еще недоумевающая Настя. — Я не приду.

— Только забеги, пожалуйста, ко мне домой завтра. Узнай, что на дом задали.

— Хорошо… Спасибо.

— Вот и прекрасно. Я сейчас напишу для тебя свой адрес. — Она достала из портфеля записную книжку, написала на листке адрес и протянула листок Насте. — Только уж ты, пожалуйста, не забудь забежать. Можешь в любое время. После четырех.

— Хорошо… Спасибо. Я приду.

— Ну? Кто там? Что долго так? — раздался в прихожей за Настиной спиной голос деда, и Настя, встрепенувшись, не успев даже извиниться перед Тамарой Ивановной, захлопнула дверь.

Однако на одну-единственную секунду успела увидеть глаза своей классной руководительницы. И показалось ей, что Тамара Ивановна сказала ей не все, что хотела она сказать Насте еще что-то, более важное, чем это странное разрешение не приходить завтра в школу… Но было уже поздно — дверь была захлопнута.

— Зачем же ты встал? — сказала она деду, подталкивая его назад в комнату. — Если тебе что-нибудь надо, так я принесу, сделаю. А ты лежи, пожалуйста, и не вставай, пожалуйста!

— Да кто приходил-то?

— Ну мало ли кто! А ты зачем встал? Ну зачем ты встал?

Настя взяла его за руку и повела в комнату, к дивану, продолжая громко возмущаться и надеясь, что это отвлечет его, что он не будет больше спрашивать, кто приходил и с кем Настя так долго разговаривала в прихожей.

Усадив деда на диван, она поспешила на кухню включить самовар. Однако дед пошел за ней следом и снова начал спрашивать, на этот раз почти строго:

— Так кто приходил? Может, мне самому побежать догнать, коль от тебя не дознаешься?

— Ну… ну учительница приходила.

— Это зачем же?

— А так! — сказала Настя грубовато. — Делать ей нечего, вот и ходит.

— Гм. Во как! А что это за бумажку она тебе сунула. Вон вижу, из кармана торчит.

— Адрес свой оставила. Чтоб зашла к ней, уроки спросила.

— А что ж, прислать из класса никого не могла? Так ведь вроде в порядочных школах делается! Сама заявилась! Тоже любит, значит, по домам ходить. Без гостей, значит, не может. Так что ж ты ее в дом-то не пригласила?

— А! — махнула Настя рукой, сама чувствуя, как фальшивы и ее голос и ее жесты. — Наследила бы тут у нас в сапогах. Потом паркет натирать заново…

— Паркет — ничего! — весело воскликнул дед. — А то вот придут да в душе наследят. Потом никакой стиркой-натиркой не ототрешь следы-то ихние.

В самый раз, наверно, ласково положил он руку ей на плечо!

— Ты, Настенька, прости меня, если что не так я с твоей Евлампией поступил… Она ведь сама! Я-то ведь ее не трогал! Помнишь ведь, как все было? Мало, видишь ли, ей за коврик дал! Сама бы пчел разводила, коли мед понадобился!