Утренний иней - Ширяева Галина Даниловна - Страница 62

Ирина и мать еще с вечера стали упаковываться, и тетя Валя осталась помогать, даже заночевала у них. Теперь они все втроем — мать, тетя Валя и Ирина — тихо перешептывались в спальне. Наверно, обсуждали свое дальнейшее житье. А отец тоже не спал. Ветка слышала, как он ходил по большой комнате, натыкался на упакованные вещи, тихо и часто кашлял. Похоже, он простудился вчера, бродя неизвестно где, по такому-то холоду.

Ей хотелось вылезти из-под одеяла, пойти к нему и поговорить с ним, попробовать как-то удержать, сохранить их семейное благополучие, но она боялась это сделать. Она боялась задеть в его душе что-то такое, что трогать не надо, иначе это приведет бог знает к чему! Лучше не надо, лучше потом.

Что-то мучило его в этом городе, что-то не давало жить, и она старалась понять, что же именно. Спросить бы у него про Тамару Ивановну! Но ведь мать однажды уже спрашивала про нее. И он ответил. И он никогда не отвечал по-разному на один и тот же вопрос — Ветка это знала. Нет уж, лучше потом.

Иногда тетя Валя и мать за стенкой повышали голоса, и тогда до Ветки доносились коротенькие обрывки их разговора, из которых Ветка постепенно стала понимать, что отец вчера поссорился не столько с матерью, сколько с тетей Валей, и это немножко обнадеживало. Тем более что тетя Валя несколько раз повторила одно и то же: «Проучить! В конце концов, надо проучить! Собраться с силами и проучить!» Если отца надо всего лишь проучить, значит, не так уж все и безнадежно. Может быть, отец, просто обороняясь от тети Вали, сказал матери, что им пора разойтись. Бывают же превентивные войны! И тетя Валя, похоже, это сама почувствовала, потому что упаковку вчера начали, по ее настоянию, с надежного и верного отцовского щита — с телевизора. Телевизор взяли и унесли на упаковку прямо у него из-под носа. Он так и остался сидеть в кресле, глядя на пустую стенку, даже не сообразив, что тете Вале надо бы помочь в таком тяжком труде.

Еще никогда в жизни Ветке не было так жалко отца.

Утром мать подняла Ветку чуть свет.

— Собирайся. Вы с тетей Валей едете в Каменск.

— А ты? А Ирина? — сонно спросила Ветка, притворяясь, что только что проснулась.

— А мы чуть попозже. Ирина — после занятий, а я прямо с работы, должна же я отпроситься на несколько дней.

— А в школу?

— Ничего. Пропустишь пару дней. В крайнем случае перейдешь в Каменскую школу на время, пока не разменяемся. Все равно скоро каникулы.

Кажется, отца решили проучить серьезно.

— А я не поеду!

— Как так?

— А я не поеду!

Из-за Веткиного упорства все — тетя Валя, мать и Ирина — опять перессорились. «Я говорила!» — опять кричала Ирина. «Я тоже говорила! — кричала тетя Валя. — Мы говорили!» И мать чувствовала опять себя виноватой перед ними за Веткино воспитание и кричала на Ветку, пытаясь ее хоть теперь немного перевоспитать. А у Ветки разрывалось сердце от горя, и потому она кричала громче всех.

А отец молчал. Он молчал, ходил по комнате, по узкому проходу между упакованными вещами, и на него никто не обращал внимания. А у него болело горло, и ему надо было идти не на работу, а в поликлинику.

В Каменск тетя Валя уехала одна, но это было временное отступление. После ее отбытия мать сказала, что дает Ветке двое суток на размышление, до послезавтра. Послезавтра к концу дня они приедут, чтобы забрать кое-какие необходимые вещи, которые им понадобятся еще до размена квартиры. И за это время Ветка должна все осмыслить.

Ветка ничего осмысливать не хотела. Она хотела одного — примирить враждующие стороны. Но даже когда исчез из квартиры этот вредный катализатор их семейного бедствия, тетя Валя, никакого примирения не состоялось. Впрочем, у Ветки уже и не было времени развернуться — пришла пора всем расходиться.

В школе на первой же перемене она побежала в другой конец коридора, к шестому «А». Ей нужно было поделиться с кем-нибудь своим горем. Кроме как с Настей, ей не с кем было поделиться — Нинуля с ней не разговаривала давно, еще с той поры, когда они шипели друг на друга в лифте. Да все равно Нинуля бы ее не поняла, у нее никогда не было в жизни большого горя.

В конце коридора Ветку поджидал новый неприятный сюрприз — оказалось, что Настя сегодня в школу не пришла. Ветка сразу встревожилась, предчувствуя недоброе. И без того столько всяких неприятностей, а тут еще и у Насти что-то приключилось.

Как назло, после уроков уйти из школы ей удалось не сразу — в дверях случилось чрезвычайное происшествие. В школу пытался проникнуть чей-то пьяный родитель с бутылкой в кармане. Его не пускали, даже директор спустился вниз, даже милицию вызвать хотели, и все это продолжалось добрых полчаса, и выйти из школы не было никакой возможности, потому что дверь с внутренней стороны, спасая школу от пьяного, закрыли на ключ, Все это продолжалось до тех нор, пока кто-то из учителей не вспомнил, что в школе есть и черный ход и что его можно открыть.

Домой Ветка спешила в надежде, что все у них в семье вот-вот само собой уладится, что придет определенный час — и все спокойно вернутся домой и начнут распаковываться. Торопя приход этого часа, она даже на свой страх и риск кое-что распаковала, а потом приготовила хоть и жалкий, но все-таки обед — суп из пакетика и кашу из брикета. И когда в квартире вкусно запахло обедом, она почти уверилась в благополучном исходе вчерашней семейной бури. Оставалось только выяснить, что же приключилось у Насти. Правда, она с большой тревогой представляла себе, как пройдет снова через тот сверкающий блеск яркой комнаты, похожий на отсвет пожара, и ужасалась при мысли, что ей снова, может быть, придется встретиться со страшным взглядом рыжего горбоносого старика. А потому отодвинула свой визит к Насте подальше, до того времени, когда хоть немного прояснятся размеры их семейного бедствия.

Размеры эти стали выявляться довольно быстро. Ни мать, ни Ирина не вернулись домой в определенный, положенный им Веткой час.

Зато раньше времени пришел отец. Он совсем расхворался, у него поднялась температура, и растерявшаяся Ветка, не зная, чем его лечить и как себя утешить, разревелась.

И тогда случилось то, чего Ветка никак не ожидала. Отец посмотрел на упакованные вещи и вдруг рассмеялся.

— Ты что? — удивилась Ветка и даже реветь перестала. — Что с тобой?

Он тут же закашлялся. У него болело горло, и ему нельзя было так легкомысленно, во всю глотку смеяться. Однако Ветке все-таки показалось, что закашлялся он нарочно, чтобы выиграть время и придумать, что ей ответить.

— Понимаешь, Ветка, — сказал он не сразу, даже после того как откашлялся. — Просто я вспомнил, как это уже было один раз. И тогда тетя Валя тоже почему-то начала эту свою упаковку с телевизора.

— Как это — было? А почему я этого не помню?

— А ты не можешь этого помнить, ты тогда была совсем маленькой.

«Как же так? — подумала Ветка. — Выходит, они спокойно помирились тогда сами? Без моего участия? А я их спасаю!»

— И тебя тогда… простили? — спросила она заинтересованно.

Ей надо было знать, как его простили и каким образом он этого прощения добивался, поскольку все-таки продолжала считать, что трудное дело мира в их семье лежало именно на ее, на Веткиных, плечах.

— Так тебя простили тогда?

— Простили, — не очень охотно отозвался отец.

— А что ты для этого делал? Чтобы простили?

— Да вроде бы ничего.

— Припомни! Уж пожалуйста, припомни!

Ничего припоминать он не захотел. А ведь у Ветки в запасе было самое последнее, самое опасное оружие — угроза уехать в Каменск, к матери.

— Так, — сказала Ветка. — А теперь ты в чем виноват?

— Ни в чем!

— Ни в чем?

— Ни в чем!

— А тогда? — спросила она прямо.

Отец молча посмотрел на Ветку.

— А тогда? — решительно повторила свой вопрос Ветка. — Тогда ты был виноват? И не напоминай мне, пожалуйста, про разумные пределы! Тетя Валя действительно выводит тебя на чистую воду, да?