Ангелы уходят не прощаясь - Лихачев Виктор - Страница 46

46

… Галина Аркадьевна подошла к дому, так и не ставшему родным. Привычным движением, на автомате, открыла калитку, достала из сумочки ключи, но отпереть дверь в квартиру не успела. Она услышала голоса. Кто-то говорил тихо, но в воздухе стояла такая тишина, что Галина Аркадьевна слышала почти каждое слово, доносившееся из садика Ермоловых. Женщина замерла, прислушиваясь. Она быстро поняла, что разговаривают Елена и Арсений. Голос Елены:

— … и я очень беспокоюсь за нее.

Голос Арсения:

— Признаюсь, удивлен. Никогда не замечал за Галиной Аркадьевной подобного.

— Так и я не замечала. Почти не замечала. Но народ говорит…

Галина Аркадьевна вышла из темноты. У догоравшего костра сидели Елена, Наташа и Арсений. Мать и дочь сидели обнявшись, укрытые большим пледом. У Наташи были закрыты глаза, и непонятно было, бодрствует она или спит. Арсений сидел напротив, вороша палкой догоравшие угли.

— Так что говорит народ, ребята?

Наташа открыла глаза и тихо ответила:

— Не обращай на них внимания, Галя, эти двое тихо и беззлобно сплетничают про тебя.

— Тихо и беззлобно?

— Ну, может, не совсем тихо, как оказывается…

— А ты знаешь, солнышко, что местный народ говорит про этих двух супчиков?

— Про нас уже говорят? — улыбнулась Елена.

Галина Аркадьевна не ответила.

— Мне можно составить вам компанию? — спросила она.

— Да, конечно, — поднялся Арсений, — садитесь на мое место, а я сяду на место Тихона.

— Хорошая у вас компашка подобралась.

— А вы присоединяйтесь. Раз уж про нас говорят…

— Пусть говорят, Арсений Васильевич. В годы моей юности фильм такой был.

— Помню. Там еще певец испанский играл…

— Рафаэль.

— Точно, Галина Аркадьевна. Простите нас, мы не сплетничали…

— Я знаю, Арсений Васильевич, знаю, Леночка. Впрочем, дыма без огня не бывает. Что так смотрите? Я про себя. Другое дело, что все эти разговоры — пустой треп. Что еще делать в маленьком городишке, как не перемывать косточки ближнему своему. И даже не ближнему, а просто знакомому. Или совсем не знакомому.

— Не обижайте Энск, Галина, так было везде и всегда.

— Вы правы, Леночка, вы опять правы… Ладно, забудем. А знаете, я так давно не сидела возле костра. Неужто, греетесь?

— Ну, отвечайте человеку, Арсений Васильевич.

— У меня всегда длинно получается, Елена Евгеньевна, пусть лучше Наташа.

Девочка не заставила себя уговаривать:

— Просто мы должны были здесь собраться, вот и все.

— Должны? Вы?

— Мы. И мы собрались.

— Хочешь сказать, зачем-то это было нужно?

— Так я же это уже сказала.

— Между прочим, Галина Аркадьевна, — подал голос Покровский, — помнится, кто-то мне обещал свои стихи почитать…

— Что, вот именно здесь? А впрочем, почему нет. Может, действительно… это и нужно … сегодня. Только вот с чего начать?

— Тетя Галя, начни с моего любимого. Пожалуйста.

— Колокольчики?

— Да.

Выгорели брови, Посветлели косы, И на пестрой юбке Маки отцвели. Хорошо идти мне Так, простоволосой, К дальней деревеньке Тающей в пыли. В реченьке Мологе Омываю ноги И с мосточка долго На мальков смотрю. Тропочки-тропинки, Пыльные дороги Приведут под вечер В тихую зарю. Что же деревенька На заре подарит? Чем же будет вечер Этот знаменит? …Зазвенит подойник … Зазвенит комарик. Может, колокольчик Даже зазвенит.

— Вот такие стихи я раньше писала…

— Галя, а теперь мое любимое… прочти, пожалуйста. Там еще есть строчка: «Вкусная была у нас вода».

Галина Аркадьевна удивленно посмотрела на Елену:

— Это — твои любимые?

Молодая женщина неожиданно засмущалась:

— У меня все твои стихи — любимые. Правда. Но хотелось, чтобы ты сейчас прочитала эти.

— Хорошо, солнышко.

Скрипнула шальная половица — Раньше не скрипела никогда. Он вошел и попросил напиться. Вкусная была у нас вода. Поднесла ему я полный ковшик Из ведра, прикрытого в углу. Шуганула с лавки сытых кошек, Пригласила к нашему столу. \ Опорожнил ковшик. Глянул с лаской. «Хороша, хозяюшка, вода». И чего я залилася краской? Раньше не краснела никогда. Я сказала: «Оставайтесь, право. Вон какая темень на дворе. Постелю вам в комнате направо, Встанете пораньше на заре». Но в ответ прохожий белокурый: «Нет, пойду. Темно — да не беда…» И чего я разревелась, дура? Раньше не ревела никогда.

— А теперь для меня что-нибудь персонально, — попросил Покровский Галину Аркадьевну.

— Надо же, — улыбнулась она, — будто у меня творческий вечер. Давненько этого не было.

— А чтобы у костра в саду — такого, наверное, никогда?

— Никогда, Наташенька. Прочту— ка я вам, Арсений Васильевич, вот это:

Потом, быть может, я раскаюсь. Потом. Быть может. А пока — Наш красный рейсовый «Икарус», Лети до города Торжка! Там колокольни белоствольны, Там тень резная у крыльца. Течет несуетно и вольно Река по имени Тверца. И о ночлеге мы попросим В избе исправной мужика, И нам на память вышьет осень Золотошвейка из Торжка. Торжок! Да что тут торговаться?! Любую цену мы дадим За то, чтоб снова было двадцать. Хоть ночь одну. Хоть день один. За стены белые Успенья, За комнатушку в три шажка, За шорох листьев на ступенях, За праздник города Торжка…

— Надо же… А ведь у меня в жизни была похожая поездка…

— Не скромничайте, Арсений Васильевич, у вас много было поездок.

— Не надо ехидничать, Елена Евгеньевна, я конкретно о Торжке… Галина Аркадьевна, еще хочу.

— В Торжок?

— В Торжок я хочу всегда, Елена Евгеньевна. Сейчас я хочу слушать стихи.

Но Галина Аркадьевна молчала, затем тихо произнесла:

— Вот подумалось вдруг: не станет меня, но останется дочка. И стихи. У меня их много, очень много. Только…

— Только что, Галя?

— Не знаю, как это сказать, Наташенька… Я без стихов не могла жить…