Вид из окна - Козлов Сергей Сергеевич - Страница 63

63

Удар прозаика был точен и прям. Кибиров несколько мгновений находился в состоянии «грогги» и вынужден был признать, что нет, он не хотел бы, чтобы эти стихи сейчас прочитали его дочери, но вот есть разные стихи для разных аудиторий и т. д. и т. п. А главное — свобода поэтического творчества, предоставленная Всевышним.

— Ну хорошо, а Всевышнему вы тоже эти стихи прочтёте? — не унимался Коняев.

Большинство дам с недовольством оглядывались на местного писателя, посмевшего прервать обряд эротического камлания. Словцов же ловил ситуацию, искренне удивляясь, что у этих женщин охранительный материнский инстинкт уступает половому или, в лучшем случае, банальному слепому преклонению перед именитым стихоблудом.

— Для Всевышнего у меня есть другие стихи, — уже раздраженно ответил гений. — В конце концов, если вам не нравится интимная лирика, которая, я полагаю, имеет право на существование, то могу почитать так любимые в нашей стране политические… Вот, к примеру…

Умом Россию не понять — равно как Францию, Испанию, Нигерию, Камбоджу, Данию, Урарту, Карфаген, Британию, Рим, Австро-Венгрию, Албанию — у всех особенная стать. В Россию можно только верить? Нет, верить можно только в Бога. Всё остальное — безнадёга. Какой мерою ни мерить — нам всё равно досталось много: в России можно просто жить. Царю с Отечеством служить.

Последние строчки Кибиров озвучивал откровенно ёрничая, вбивая их, как гвозди в гроб квасного патриотизма. Такая акцентуация напомнила середину девяностых, когда ноги об российский флаг вытирали под аплодисменты всего мира. После этого стихотворения Павел встал, ему стало скучно. Был какой-то момент, когда ему хотелось заслонить собой русскую поэзию, но дамочки снова с восторгом зааплодировали, а он посчитал неуместным вторгаться в это слепое обожание ни своими рифмами, ни своими рассуждениями. Вспомнилась вдруг другая, недавно прочитанная у Мизгулина, реминисценция Тютчева.

Пурги безверья не унять. Нет ни желания, ни воли. Умом Россию не понять, А если нет ума — тем боле…

С этим и вышел. Следом за ним потянулся Николай Коняев, которого, судя по всему, обязала к присутствию на этом поэ…эротическом вечере выборная должность в писательской организации.

— А ещё недавно был Евтушенко, — сообщил он, — на юбилее у Шесталова. Этот хоть женщин любит, а тот — себя. Так выступал, что даже не вспомнил, к кому на юбилей приехал. Если Юван, дай Бог ему здоровья, доживёт до следующего, то сто раз подумает, кого ему приглашать…

— А я тут ещё у вас в книжные магазины ходил, — поделился Словцов.

— Ну и что?

— Ничего. Ни-че-го. Так что, что касается культуры, вы тоже впереди планеты всей.

— Не отстаём, — печально согласился Коняев.

— У вас же есть Суханов, Волковец, Мизгулин?.. Есть настоящая поэзия. Или по-прежнему считают, что всё лучшее делается в Москве? Если у вас читают такие стихи, — он кивнул за спину, — в таких залах, то где читать стихотворение Пети Суханова «Орден»?

Он думал, когда умирал,             что счастье не в славе и ордене,              что все в своей жизни отдал              за Сталина              и за Родину!.. Что нету такого врага,               которому Русь покорится!.. Но — шли за снегами снега,             и — чахли в снегах             небылицы. И вот — через множество лет             могилою всгорбив планету —             он вспомнил, что Сталина нет             и понял, что Родины нету!.. Тогда он под шелест травы             и хлопья могильного неба             дополз             под землей до Москвы             и — орден свой съел             вместо хлеба!..

Или мизгулинскую «Кольчугу»?

Дрожит свечи неровной пламя Душа скорбит. Светлеет грусть, Когда я в опустевшем храме О Родине своей молюсь. Шумят неистовые битвы, И с воем рать идет на рать, А мне б слова своей молитвы Кольчугой прочною связать… Рассеян ум. Бессилен разум. И только трудится душа, Слова простые раз за разом Нанизывая не спеша. Чуть слышно шепчутся старушки И гул эпох — издалека… Ох, коротка моя кольчужка Ох, как кольчужка коротка…

Разве что после просмотра фильма «Александр Невский», но и для него теперь нет залов…

Тут Павел заметил, что на него, читающего стихи на улице, смотрят настороженно, удивлённо, с улыбками, как на человека не в себе, и смутился. Коняев же, выбросив окурок выкуренной во время декламации сигареты, подытожил:

— Павел, этот пафос сейчас не в моде…

5

В середине апреля вдруг резкоконтинентально, а, может, и эхом глобальному потеплению ударили морозы. Да так, что город поплыл в белёсой дымке, мгновенно обледенев и запустив на полную мощность отопительные системы. Егорыч пояснил, что и в июне снег бывает. Яблоневый цвет вместе со снегом летит. Или в мае — зацветёт черемуха — жди заморозков. Всё-таки север в этом смысле не может быть цивилизованным. Его всеми трубами цивилизации не протопишь, не прокоптишь. И ещё не известно, чего здесь ждать в случае таяния льдов Антарктиды. Вполне возможно, в качестве компенсации здесь начнётся новый ледниковый период. Не зря же в вечной мерзлоте находят свежемороженых (хоть сейчас на стол!) мамонтов. Да и что будет, когда в целях энергетической безопасности холёной Европы из-под Югорской земли выкачают всё топливо? Останется изрубить на дрова весь лес и тихо лечь в ту самую вечную мерзлоту. Павел же в эти дни как раз думал о Европе, переворошив в библиотеке геолога все справочники и атласы. Он разумно не стремился на улицу, где на ходу можно было превратиться в сосульку, а только поглядывал на окна, покрытые узорчатой шубой морозных рисунков. Вспомнился почему-то Борхес, предлагавший прочитать письмена Бога на шкуре ягуара. Эх, не был он в приполярных широтах, иначе непременно бы начал читать замерзшие окна…

Неожиданно позвонила Вера, спросила как дела, долго говорила о чём-то неважном, незначительном, и Павел чувствовал, что ей хочется позвать его, но что-то ещё мешает, что-то, похожее на неприятное послевкусье, находится между ними, плывёт, как ядовитый туманчик, и торопить взаимное притяжение в этом случае и бессмысленно и даже опасно. Так и поговорили ни о чём, принимая данный разговор за рекогносцировку, и всё же намечая места предстоящего форсирования реки отчуждения. Вера спросила, помнит ли он о своей теории бессмысленности накопления, а он спросил в ответ: разумно ли ради любви терять голову? И, кажется, прекрасно поняли друг друга. Словцова после этого разговора так потянуло в дом Веры, что и возможность встретиться глаза в глаза с Лизой не испугала его. Бессмысленно валяясь на диванчике Егорыча, он, изнемогая, жмурился, наслаждаясь то наплывающей синевой Вериных глаз, то плавными линиями её тела, то слышался вдруг мягкий перелив её голоса, и сердце восторженно сжималось, готовое разорваться ради возможности быть с ней рядом. И не было в голове ни одной строчки, способной передать это космическое по своему размаху томление. Этиология этого состояния куда глубже, чем Евино «яблоко»…