Одинокая птица - Цфасман Р. А. - Страница 23

Примерно через час пришел отец. Я услышала, как заскрежетала входная дверь и как он сбросил в прихожей ботинки. Можно было бы тут же сбежать вниз и сообщить ему о звонке Томико, чтобы этот эпизод остался между нами, но я решила устроить ему мелкую пакость. Подожду, когда он усядется на кухне, напротив бабушки, и будет пить горьковатый зеленый чай, приготовленный ею. Он переоденется в мешковатые домашние штаны и черное кимоно. Каждый вечер, когда он возвращается с работы, бабушка, как и мать, сразу же вручает ему домашнюю одежду и подает чай. Когда он, уже переодевшись, выходит из своей комнаты, бабушка ныряет туда и забирает его костюм, рубашку и галстук. Причем все это свалено на полу в кучу. Я отучилась от этой дурной привычки еще в первом классе. Мать показала мне, как нужно вешать юбки, как складывать свитера и где стоит корзина для грязного белья. Отца, видно, к порядку не приучили.

Для начала я постояла в коридоре, наблюдая через открытую кухонную дверь, как отец читает газету и пьет чай. Бабушка сидела напротив, ожидая, когда он заговорит. Но он предпочитает отмалчиваться. Сейчас мне даже жалко бабушку: у нее встревоженное лицо и просительные глаза. Ей так хочется, чтобы он подробно рассказал, как прошел его день.

Лицо отца, затененное газетой, выглядит серым. Под глазами — черные-круги. Сжатый рот и тонкий нос придают ему вид человека глубоко несчастного. Мать часто говорила мне: «Твой отец очень устает, он много работает, чтобы обеспечить нас всем необходимым. А когда человек устал, он нервничает и может иногда сердиться по пустякам». Так объясняла она их частые ссоры, после которых нередко плакала. В словах матери была доля истины. Отец действительно работает как вол. Он занимает ответственный пост в своей страховой компании и зарабатывает неплохие деньги. «Мы должны ценить то, что он для нас делает», — говорила мне мать. Она не столько верила в свои слова, сколько хотела убедить себя в их истинности, но в чем-то она была права. Если бы вдруг передо мной возник джинн из тех сказок, что она читала мне в детстве, и спросил меня: «Я дарю тебе одно желание. У тебя будет добрый отец, который будет любить тебя, твою мать и даже бабушку. Но он будет беден. Захочешь ли ты иметь такого отца или оставить тебе прежнего?», — так вот, я не знала бы, что ответить. Жить в бедности — участь нелегкая.

Если не считать земляков моего дедушки, то я знакома лишь с одним человеком, который действительно беден. В нашей Академии все девочки из состоятельных семей. Даже в начальной школе в моем классе училась всего лишь одна бедная девочка — Йоко Такемото. Она жила на верхнем этаже в доме другой моей одноклассницы, а ее мать была у них служанкой. Перед началом учебного года в третьем классе наша учительница, госпожа Сато, сказала, что мы можем рассаживаться за партами парами на свое усмотрение. Каждая может сидеть, с кем хочет. Так вот, никто не захотел сидеть за одной партой с Йоко. Весь класс расселся, а она осталась стоять. Тогда госпожа Сато воззвала к нашей совести и спросила, есть ли, так сказать, добровольцы. Никто не поднял руку. Наконец вызвалась я, покинув привычное место рядом со своей закадычной подружкой Кейко Ямасаки. Я руководствовалась Библией, а там сказано, что Иисус разделял трапезу с отверженными — с людьми, которых все сторонились. Да и мать всегда учила меня, что быть христианином означает в первую очередь творить добро.

Впрочем, гордилась я своим поистине христианским поведением недолго. Вскоре я возненавидела свое новое соседство. Дело в том, что госпожа Сато каждый день давала нам задание — нечто вроде творческого конкурса. Нужно было на пару с соседкой написать какой-нибудь рассказ. Фразы писали по очереди: одну — я, следующую — она, и так далее. Наш тандем оказывался самым слабым: Йоко размышляла над каждой фразой пять-десять минут, после чего выдавала глупости типа: «Небо было голубое», «Принцесса была очень красива» или «Птицы улетели». Я не могла поверить, что у третьеклассницы фантазия остановилась на уровне детского сада. Злясь на Йоко за ее тупость, я злилась и на Кейко и других моих подружек, потому что на переменах они постоянно злорадствовали по поводу Йоко. Мол, и платье на ней всегда одно и то же, и от волос как-то странно пахнет. Сейчас-то я понимаю, что сердилась на них, потому что и сама смотрела на Йоко свысока, только не хотела себе в этом признаться. Какой же лицемеркой я была! Сейчас при этих воспоминаниях я съеживаюсь от стыда.

Что случилось с отцом Йоко, никто не знал. То ли он умер, то ли они с ее матерью развелись, а может быть, вообще не были женаты. Позднее, когда моя мать сказала мне, что расти в бедности и без отца — участь постыдная, я вспомнила именно Йоко. Когда я представляю себя бедной девочкой, у которой нет отца, я вижу большую комнату, где сидит множество людей. А мне сесть негде. Я все хожу да хожу по комнате, выискивая свободный стул. И как только нахожу его, человек, сидящий на соседнем стуле, посмотрев на меня, тут же вскакивает со своего места и уходит. Иногда от меня разбегаются по двое или по трое.

Мои размышления прерывает сердитый окрик бабушки:

— Что стоишь столбом? Хочешь что-то сказать? Если сказать нечего, ступай наверх. У тебя полно уроков.

Выждав несколько секунд, чтобы отец оторвался от газеты, я торжественно объявляю:

— Звонила та женщина из Хиросимы.

Выронив газету и открыв рот, отец уставился на меня. Бабушка сверлит его взглядом.

— Она не оставила никакого сообщения, — будничным тоном продолжаю я. — Просто просила передать, что она звонила.

Я трезво оценила ситуацию. Отец не станет придираться к моим не слишком учтивым словам: «та женщина из Хиросимы». Он не может требовать от меня, чтобы я называла ее, скажем, «госпожа Хайяши», поскольку сам понимает, что она женщина не нашего круга. И бабушка не будет ко мне лезть: нелюбовь к Томико — это единственное, что нас роднит, хотя мы с бабушкой вслух об этом не говорим. Бабушка, впрочем, и мою мать не выносит, но она тем не менее рада, что мои родители официально не разводятся и тем самым не позорят славный клан Шимидзу. Бабушка, наверное, даже хочет, чтобы мать вернулась, хотя бы ради соблюдения приличий. С отъездом матери Томико повадилась звонить нам по меньшей мере раз в неделю. До этого она отцу по домашнему телефону не звонила, разве что глубокой ночью и, судя по всему, хорошенько набравшись, когда море уже по колено.

— Ладно, пойду доделаю уроки, — сказала я.

Отец и бабушка так и не произнесли ни слова.

Вскоре я услышала внизу отцовские шаги, а потом по характерным звукам поняла, что он пакует чемодан. Это, кстати, одна из немногих обязанностей по дому, которую он взял на себя. Из окна я вижу, что к нашему дому подкатило такси. Хлопает входная дверь. Насколько я понимаю, отец отбыл не попрощавшись. Бабушка, недовольная поведением сыночка, после их беседы на кухне (для меня ее содержание — тайна) демонстративно уединилась в своей комнате.

Лист бумаги на письменном столе по-прежнему чист, но мне не до писем. За моей спиной, на дубовом комоде, сова равнодушно водит желтыми глазами влево-вправо. Сейчас — начало одиннадцатого. Моя комната обставлена почти по-спартански: письменный стол, кровать, комод и книжные полки. Вот и все. Раньше эту унылость скрашивали два больших, в мой рост, постера. Глянцевая бумага, великолепная цветопередача. На одном фото — Швейцарские Альпы, покрытые снегами, на другом — старинный немецкий замок, а перед ним — цветущий луг. Мать подарила мне эти постеры несколько лет назад. Она хотела, чтобы я время от времени отвлекалась от учебников и рисовала в своем воображении путешествие в Европу. «Нельзя заниматься без передышки, — говорила она. — Глаза устают, да и мозги тоже. Делай каждый час пятиминутный перерыв и думай о чем-нибудь приятном». Я придумывала сюжеты, в которых катилась на лыжах по заснеженным горным склонам или веселилась с друзьями на пикнике, устроенном прямо на лугу перед рыцарским замком.