Руна смерти - Курылев Олег Павлович - Страница 115

Вечером, выйдя на балкон покурить, он вздрагивает, увидав сотни ярко освещенных окон. Его испуганный взгляд устремляется вверх к темному небу в ожидании… Но чего?

– Чертовщина какая то, – стряхивает он с себя оцепенение, – завтра уеду на дачу к своим…

Когда через несколько дней в школах начались занятия, он, войдя в учительскую, вдруг заговорил со своей коллегой, преподавателем немецкого языка, по-немецки.

– Где это вы, Антон Сергеич, так отшлифовали произношение? – спросила Анна Максимовна. – Небось, ездили в Германию летом?

– С нашей зарплатой да из нашей Тмутаракани и до Москвы-то если доедешь, так без штанов останешься, не то что до заграницы, – вмешался в разговор завуч Федорчук.

Сильный ветер гнал по ночному небу низкие черные тучи. Высокие кроны деревьев с молодой листвой гнулись и шумели над аллеей, ведущей от здания спортивной гимназии к часовой башне Красного замка. Лил сильный дождь. Но высокий худой человек, шедший по гаревой дорожке в сторону башни, не обращал на него внимания. Потоки воды стекали с козырька его фуражки, украшенного по краю золотой гирляндой дубовых листьев, полагавшихся старшему морскому офицеру, Он был погружен в свои мысли о родителях, родине, будущем своих четверых детей, своих подчиненных, веривших в эти последние дни только ему одному. Нереальность происходящего не могла длиться вечно. Германия капитулировала и полностью оккупирована врагами. Фюрер мертв уже ровно две недели. Все, вплоть до последнего полицейского, сложили оружие, а он продолжает ходить на заседания немецкого правительства, командовать своей школой, самой знаменитой военно-морской школой в уже не существующей стране, и его курсанты несут охрану окружающей территории с оружием в руках. По лесам и оврагам рыщут какие-то тени. То тут, то там находят трупы погибших уже после войны людей. Они часто раздеты, при них нет документов, и даже их лица порой обезображены так, что невозможно установить, кто они.

Думая обо всем этом, капитан-цурзее вдруг слышит окрик. Он останавливается и прислушивается. Ветер разрывает звук и разбрасывает его обрывки по сторонам. Часть их, кажется, уносится вверх к тучам, несущимся на Германию с Балтики. Он снова идет вперед и опять что-то слышит, кажется справа. Наконец ему становится ясно, что это окрик часового, вероятно, совсем еще неопытного курсанта. Он кого-то заметил и, наверное, спрашивает пароль. Какой сегодня пароль? Ах да, «Коронель». В честь знаменитой битвы при мысе Коронель. Он изучал ее, будучи сам кадетом этой школы. Но все прошлые победы навсегда перечеркнуты одним поражением. И это не поражение армии и флота. Это – катастрофа духа. Смерть народной воли к сопротивлению.

Под ногами зашуршала мокрая трава. Снова крик. Ведь было же приказано стрелять после первого же окрика, если за ним не следует отзыв! Вот салага…

В это время пуля системы Маузера калибра 7, 95 мм, вспарывая листву кустарника и превращая в пар соприкоснувшиеся с ней капли дождя, вонзается в последние три листа, попавшиеся на ее пути. Это были серебряные дубовые листья из металла 935-й пробы. Они и припаянные к ним снизу два скрещенных серебряных меча были усыпаны сорока пятью мелкими алмазами. Слабое серебро не удержало бриллианты в гнездах, и в свете вдруг выглянувшей из разрыва туч луны они брызнули яркими искрами и погасли в мокрой траве. Попав под самое горло, пуля разнесла шейный позвонок, разорвала спинной мозг и вырвалась на волю из тела, в котором она разом погасила все сомнения и тревоги. Офицер, даже не вскинув рук, стал на колени, помедлил секунду и упал ничком в траву. Фуражка слетела с его почти лысой головы. В тот же момент луна, осветившая эту смерть, скрылась во мраке туч.

Тридцатилетний кавалер бриллиантов Вольфганг Лют, начальник Мюрвикской военно-морской школы во Фленсбурге, был убит своим же часовым, не ответив на его окрик. Вместо разрешенного им самим накануне только одного окрика, после которого, если не был назван правильный пароль, следовало стрелять, тот крикнул трижды. Но, видимо, эта нелепая смерть на пятый день после войны была записана на последней странице книги его судьбы, и дальше была пустота. И, кричи часовой еще хоть трижды, других листов в этой книге уже не было.