Вторжение в рай - Ратерфорд Алекс - Страница 88

— Вот тут-то и пригодятся пушки, — вмешался Хумаюн.

— Спору нет, пушки помогут, но нам придется заботиться и об их защите. Ведь их необходимо перезаряжать, а на это требуется время. После пары залпов они могут оказаться уязвимы.

— Нужно расположить орудия в самом центре позиции, возле командного шатра, — предложил Хумаюн. — Тогда они окажутся под защитой всего лагеря.

— Но перед ними не будет пространства для ведения огня, — указал Бабури.

— Послушайте меня, — молвил Бабур, жестом велев и другу, и сыну умолкнуть. — Бабури, ты помнишь ту старуху, Рехану? Она рассказывала нам про поход в Индостан, когда мы с тобой были не намного старше, чем нынче Хумаюн. Помнишь, ее рассказ о том, как Тимур захватил Дели? Последнюю ночь я почти не спал, обдумывая планы сражения, размышлял о том, как поступил бы мой великий предок, и конечно, припомнил Рехану. И не просто припомнил: хорошо, что в свое время у меня хватило ума записать ее рассказ и сохранить в шкатулке для важных государственных бумаг, где хранится и мой дневник. Так вот, там описано, как, чтобы воспрепятствовать продвижению слонов, Тимур повелел вырыть перед расположением его войск траншеи, а из выбранной из этих рвов земли насыпать валы. Так была создана первая заградительная линия. Во второй он разместил связанных вместе быков. Полагаю, нам тоже следует откопать рвы и насыпать земляные валы, но вот вместо быков создадим заградительный ряд из скрепленных вместе обозных возов и подвод. Но не сплошной, а с проходами или интервалами, чтобы наши пушки, которые мы, как и предложил Хумаюн, из центра могли вести огонь. А если потребуется, в эти бреши можно будет пустить в атаку и конницу. Ну а чтобы эти проходы не стали легкой дорогой для врага к центру лагеря, мы расположим по их краям ружейных стрелков и лучших из наших лучников, чтобы они всегда смогли перекрыть путь недругу перекрестным огнем.

Последовали одобрительные кивки, однако Бабури тут же встрял с новым вопросом:

— Все это прекрасно сработает, если они атакуют нас. Но что, если они предпочтут дать нам отсиживаться за траншеями, а сами перережут подвоз припасов и станут ждать, пока голод вынудит нас отступить?

— Да, если мы займем позиции, а они в течение нескольких дней так и не пойдут на штурм, надо будет их спровоцировать. Мы предпримем фланговый маневр — стремительный бросок в их лагерь, якобы с целью захватить обоз, и после короткой стычки столь же стремительное отступление. Они решат, что легко отбили нашу атаку, почувствуют себя победителями, и это их раззадорит…

На протяжении нескольких следующих дней воины Бабура, приступая к работе еще в прохладные, предрассветные часы, не прерывались, даже когда воздух начинал дрожать от зноя, и откладывая инструменты лишь в сумерках, неустанно вгрызаясь в сухую, твердую землю, откапывая рвы и насыпая валы. Дело шло медленно, работа изматывала. От жары и изнеможения люди теряли сознание, а некоторые, упав с закатившимися глазами и вывалившимися языками, так уже больше в себя и не приходили.

Чтобы воодушевить бойцов своим примером, Бабур и Хумаюн сами взялись за лопаты и работали не покладая рук, выгребая землю, а потом, в тяжелых корзинах, затаскивая ее на валы.

Через три дня неустанных трудов те приобрели внушительную высоту. Позади них выстроили сцепленные вместе подводы, а бычьи упряжки отволокли пушки на тщательно выверенные позиции, так, чтобы по линии огня находились проходы между возами. Рядом с каждым орудием сложили пирамиду из тяжелых каменных ядер, и турецкие пушкари не уставали вновь и вновь заставлять свежеиспеченных артиллеристов отрабатывать процесс заряжания. По всему лагерю разносился звон и перестук молотов оружейников, вперемешку со множеством голосов, возбужденных и настороженных.

Когда Бабур, в сопровождении неизменного Бабури, объезжал лагерь с очередной инспекцией, там, где он появлялся, голоса стихали. Бойцы при виде владыки замирали неподвижно, низко склонив головы.

— Согласно последним донесениям, — промолвил Бабури, склонившись к нему в седле, — войска Дели по-прежнему не настроены атаковать. Хотя находятся всего в трех милях от нас.

— Но по крайней мере, если можно верить нашим соглядатаям, в их лагере царит разлад, и дезертирство стало обычным явлением, поскольку султан Ибрагим не только всячески экономит на жалованье для своих бойцов, но скупится даже на обещание будущих наград. Ну а с теми, между кем идет раздор, совладать всяко легче, чем с твердо стоящими заодно. И, что не менее важно, их гораздо легче подбить на какую-нибудь буйную выходку.

— Истинная правда.

— Однако Ибрагим должен знать, что затянувшееся бездействие разлагает войско, вызывая все большее недовольство, раздоры, а возможно, и дезертирство.

— Даже нам трудно поддерживать дисциплину и порядок в бездействующем войске, несмотря на изначально высокий уровень дисциплины, и то, что мы постарались объяснить каждому, в чем причина отсрочки…

— Давай устроим вылазку, чтобы его расшевелить.

— Когда?

— Завтра. Созови военный совет.

На следующий день, примерно за час до заката, Бабур, сидя на вороном жеребце, наблюдал за тем, как четыре тысячи лучших бойцов, половина из которых были лучники, сели в седла и под выкрики командиров, накладывавшихся на ржанье и храп коней, как будто тем передалось нервное возбуждение всадников, построились по подразделениям. Как только конница выстроилась, Бабур вывел свои силы за пределы оборонительных сооружений лагеря и двинулся на запад, чтоб обойти позиции султана Ибрагима с фланга. Он решил использовать эффект солнечного света, полагая, что бьющие в глаза солнечные лучи, в сочетании с поднятой конскими копытами пылью, собьют противника с толку, помешав ему верно оценить количество нападающих. Достигнув пункта примерно в миле от западных аванпостов Ибрагима, Бабур остановил колонну и обратился к Бабури:

— Ты подобрал людей для того, чтобы они захватили пленников?

— Конечно. И возглавлю эту операцию сам.

— Ну, тогда действуй.

— Удачи тебе в бою. Будь осторожен, береги себя для главной битвы.

Взмахнув рукой, Бабур подал сигнал к атаке и, ударив каблуками в лоснящиеся бока своего скакуна, вырвался вперед, обогнав своих людей. Скоро он оторвался от них уже на сотню шагов, но не чувствовал при этом ни малейшего страха: лишь возбуждение, азарт и радость от того, что он столь же быстр и силен, как и в юности. Но потом ему вспомнились сказанные при расставании слова Бабури. Это был всего лишь налет, отвлекающий маневр, а не главная битва, в которой определится его судьба, и ему, пожалуй, действительно стоило поумерить свой пыл, унять рвение, и дать воинам собраться вокруг него. К тому времени, когда те догнали его, в стане султана Ибрагима уже поднялась тревога. Люди хватались за оружие, некоторые вскочили в седла, а скоро навстречу его бойцам полетели к первые стрелы.

Спустя несколько мгновений Бабур на своем вороном скакуне уже ворвался в ряды противника и принялся рубить Аламгиром направо и налево, посылая удары и инстинктивно уклоняясь от вражеских выпадов. Битва превратилась для него в слившуюся воедино череду стычек, столкновений и поединков. Индус в синем тюрбане рухнул под копыта его коня с оскаленными зубами и кровавой раной на лице. Неожиданно прямо перед ним появилась бурая палатка, и он едва успел отвернуть коня в сторону, чтоб не столкнуться с ней. Боевой топор, со свистом рассекая воздух, пролетел совсем рядом с ним и вонзился в шею коня соседнего всадника. Последовал глухой стук, и тот повалился наземь вместе с седоком.

Внезапно Бабур увидел перед собой открытое пространство. Он прорвал первую оборонительную линию — но теперь ему и его людям, по большому счету, следовало разворачиваться назад, а не рваться глубже, рискуя увязнуть, как в болоте, среди многочисленных врагов.

Не без труда осадив своего разгоряченного коня, Бабур подал условленный сигнал разворачиваться и выходить из боя, срываясь за дезориентирующей бойцов султана Ибрагима завесой клубящейся пыли.