Вторжение в рай - Ратерфорд Алекс - Страница 96

Шестеро барабанщиков в мешковатых белых шароварах и золотистых, расстегнутых на груди безрукавках, принялись, подпрыгивая и раскачиваясь, отбивать ладонями ритм на длинных, узких барабанах, висевших на их шеях. Тела танцовщиц начали извиваться в такт барабанному бою. Ритм учащался, движения девушек становились все быстрее и быстрее, юбки вились, открывая взорам их длинные, стройные ноги, тогда как руки они держали сжатыми вместе над запрокинутыми назад головами. Танцуя, они еще и пели: их высокие, мелодичные голоса звучали то громче, то тише.

Затем к выступающим присоединились музыканты с инструментами, подобных которым Бабур раньше не видел. У одного было нечто вроде лютни, но с грифом в пару локтей длиной: как ему сказали, этот инструмент именовался танпура. Другой струнный инструмент имел два корпуса и назывался рудра-вина, а духовой инструмент, похожий на сплющенную трубу, носил имя шан-най. В этом удивительном представлении, с текучими, гибкими движениями юных тел, завораживающими барабанными ритмами, чарующими переборами струн и каскадами взлетающих и стихающих голосов Бабур ощущал дух своей новой державы.

Час был уже поздний, однако он понимал, что его командиры, которых расшевелило выступление танцовщиц, еще только начали праздновать. Некоторые порывались низкими, басовитыми голосами затягивать песни своих родных, оставшихся далеко позади, степей и гор. Другие, взявшись за руки, пускались в пляс, исполняя дикие, воинственные танцы, с топотом и громкими, торжествующими возгласами. В этом порыве было столько ликования, что Хумаюн покинул свой пуф и присоединился к танцующим.

Бабур, однако, был погружен в свои мысли. Он праздновал больше, чем просто победу. Сегодня начинался новый этап его жизни: он многому научился, многого достиг и теперь, казалось, мог без помех наслаждаться величием и славой. Однако к сладости его ликования примешивалась горечь. Здесь, на этом радостном пиру, ему остро недоставало одного человека — его вернейшего друга и мудрейшего советника.

Бабур наполнил кубок и молча осушил его в память о Бабури.

Глава 24

Бува

В пятницу вечером Бабур стоял на крытой сторожевой башне цитадели Агры и обозревал окрестности. Небеса затягивали серые, чуть ли не с пурпурным оттенком грозовые облака, все вокруг казалось размытым за пеленой дождя. Дождь хлестал по мостившей двор плитке, и дождевая вода, бурля, вытекала в проделанные в стенах из песчаника дренажные отверстия. С северной и восточной стороны крепости сточные воды низвергались в протекавшую внизу, вздувшуюся и помутневшую от грязи Джамну. С юга и запада вода каскадом заполняла дождевые бассейны, устроенные на тренировочных площадках. Вспышки молний, сопровождаемые отдаленными раскатами грома, то и дело озаряли низкий, туманный горизонт.

Бабуру казалось, что воздух здесь чуть ли не липкий от пресыщенности влагой: ничего общего с сухим и жарким летним воздухом, характерным для этого времени года в Центральной Азии. Здесь, в Индостане, дожди, которые местные жители называли муссонами, обычно продолжались три месяца. Сырость проникала повсюду, мебель и одежда, стоило не уследить, тут же покрывались плесенью. Свои драгоценные дневники Бабуру приходилось периодически просушивать перед очагом, в противном случае вездесущая влага проникала даже в металлическую шкатулку, где те хранились.

Бабур отстраненно подумал о том, что скоро он спокойно отобедает в своих покоях в обществе Хумаюна, что и хорошо, поскольку настроение его не располагало к более широкой компании.

Он приказал своему главному повару приготовить его любимые блюда: нежного тушеного кролика в соусе из тмина с изюмом, к которому, непосредственно перед подачей на стол, добавлялось свернувшееся молоко. Он также попросил, чтобы четверо поваров из бывшей обслуги султана Ибрагима, которых он взял к себе на службу, чтобы познакомиться с кулинарными традициями своей новой державы, приготовили несколько местных, обильно сдобренных пряностями и чесноком блюд, к которым Бабур со временем привыкал все больше и уже получал от них подлинное удовольствие. Мысль о предстоящей трапезе приглушила головную боль, которая довольно часто донимала его во время муссонов. Повернувшись, он спустился с башни и направился в собственные покои.

Хумаюн уже сидел, скрестив ноги, за большим, низким столом, покрытым бирюзового цвета льняной скатертью и уставленным серебряными тарелками. Посередине, на большом подносе, высилась горка риса, смешанного с фисташками, миндалем и другими орехами. При появлении Бабура Хумаюн встал и обнял его. Наследник уже несколько превосходил отца ростом, был широк в плечах и мускулист — поход в Индостан превратил его из юноши в настоящего мужчину. Улыбнувшись, Бабур подал сыну знак садиться, после чего, хлопнув в ладоши, подал знак двоим, одетым во все белое слугам подавать остальные блюда. В считаные минуты они вернулись в сопровождении еще четверых прислужников, неся покрытые тканью металлические блюда. Когда покрывала были сняты, комната заполнилась пряными ароматами специй.

— Повелитель, вот одно из самых любимых в Индостане блюд: цыпленок, приготовленный на медленном огне с горчицей, семенами кориандра, имбирем, кардамоном и корицей. А это ягненок, приготовленный в масле, с желтой куркумой, луком и чечевицей. А это тоже цыпленок, но приготовленный по-другому, со шпинатом — у нас его называют сааг, — чесноком и семенем пажитника, запеченными в горшке над огнем, что придает ему аромат дымка. А это тушеные овощи с окрой и баклажанами — все имеет отменный вкус.

— Верю, все это очень вкусно, но где же мой кролик с изюмом?

— Его несет лично твой управляющий.

И точно, в следующий миг управляющий, рослый, седовласый мужчина, внес блюдо и, сняв крышку, продемонстрировал его Бабуру.

— Выглядит, как всегда, превосходно, Ахмед.

— Спасибо, повелитель.

— Пусть мой сын отведает индийских блюд, чтобы потом подсказать мне, какое из них лучше по вкусу… А я начну со своего мяса.

Отец и сын принялись трапезничать.

— Скажи, как обстоят дела с подготовкой посольства к султану Гуджарата? — спросил через некоторое время Бабур, жуя кролика.

— Я сказал, чтобы они были готовы отправиться в путь сразу, как только дороги после окончании дождей подсохнут и станут проходимыми. Местные пояснили мне, что это будет в начале октября. Как, по-твоему, достаточно скоро?

— Извини… повтори последние слова. У меня желудок скрутило, да так, что мне стало не до Гуджарата.

— Отец, с тобой все в порядке?

Увы, было очевидно, что это вовсе не так. Лицо Бабура покрылось липким, холодным потом, а его желудок снова скрутило болью так, словно его сжал раскаленный стальной кулак. Сложившись пополам от боли, он подал знак Хумаюну и слугам, чтобы те помогли ему встать, но едва они это сделали, его снова скрутило. К горлу подступила тошнота. Он пытался бороться с ней, сглотнул раз, два, но рвотные порывы становились все сильнее, и он успел отойти от стола всего на три шага, когда его желудок вывернуло наружу. Непереваренный кролик, вместе с красным вином и леденцами, которые он ел до обеда, извергнулся на изысканный розово-пурпурный ковер.

Подоспел новый спазм, и Бабура вырвало снова, на сей раз остатки пищи были смешаны со слизью и желчью, чем-то, подозрительно похожим на капельки крови. С искаженным мукой лицом он схватился за живот.

— Извини. Я не понимаю, в чем дело. Меня в жизни не рвало, даже когда случалось перебрать вина. Уложите меня на этот диван.

Хумаюн и слуга уложили Бабура на подушки, после чего Хумаюн приказал послать за хакимом.

— Выпей воды, отец.

Бабур отпил из протянутой ему сыном чаши, но едва вода оказалась в желудке, как конвульсия повторилась и его вырвало снова.

— Отведите меня в нужник, мне нужно опорожниться.

Бабур попытался встать. Хумаюн наполовину довел, наполовину донес отца до нужника, где того шумно пронесло зловонным, жидким поносом.