Послушай мое сердце - Питцорно Бьянка - Страница 39

Так что они поспешили к дому, но тут заметили, что высокая живая изгородь из боярышника, вдоль которой они шли, вся усыпана цветами. Они остановились и обломали несколько веток, высунувшихся за ограду. Сад за изгородью был усеян ирисами, фрезиями, кустовыми розами, крупными красными пионами. Двери и окна домика были закрыты. Хозяев, видимо, не было дома или они обедали на заднем дворе. На улице не было ни души.

— Подержи-ка мой портфель, — скомандовала Элиза и стала карабкаться на ограду.

Но Розальбе не нравилось просто так стоять, и она полезла вслед за Элизой. Совесть их не мучила — это же не воровство, потом новые вырастут, — и они собрали кучу цветов, опустошив несколько клумб. Они чувствовали себя героями, как Сандокан и Янез, которые продирались сквозь Черные джунгли, чтобы застичь врасплох коварных тугов.

Потом, испугавшись хлопнувшего окна, они стремительно вскарабкались на ограду, перелезли обратно и понеслись к дому.

Только когда они скрылись в подъезде, Элиза остановилась, чтобы разделить цветы на два букета. Большой — отдать бабушке, чтобы она отнесла его на кладбище, и маленький — поставить в вазочку перед фотографией умершей девочки.

Но когда после обеда подруги прокрались в комнату дяди Леопольдо, который уже ушел в клинику, они обнаружили, что фотографии больше нет. Она исчезла!

— Может быть, дядя понял, что я вчера плакала из-за фотографии этой девочки, и куда-то ее спрятал, — сказала Элиза.

Они обшарили всю комнату, но так и не нашли ее. Розальба была разочарована.

— И что мы теперь будем делать с этими цветами?

— О! Идея! Давай подарим их Ундине, она была так добра со мной! Тогда ты тоже сможешь увидеть ее вблизи и даже поговорить с ней.

Ундина так обрадовалась цветам, да и самим девочкам тоже, что, когда они уже обсудили таинственное исчезновение фотографии (эта новость Ундине тоже почему-то очень понравилась), Розальба набралась храбрости и сказала, что хочет нарисовать ее портрет маслом.

— Только вот по памяти рисовать сложно. Может, вы мне попозируете? Я сама буду к вам приходить. Например, во время ваших занятий с Приской, я не буду мешать…

— Дождемся лучше лета, — сказала Ундина, — сейчас вам надо готовиться к экзаменам. И я к тому времени тоже улажу кое-какие дела.

Похоже, эти «кое-какие» дела были очень приятными, по крайней мере, когда Ундина их упомянула, глаза у нее засверкали.

В школе синьора Сфорца диктовала все новые и новые билеты, и «прыгуньи» заучивали их наизусть. Кролики были практически предоставлены самим себе. Аделаиде довела до совершенства искусство сливаться с толпой и не привлекать к себе внимание. Она стала такой смирной и тихой, такой незаметной на своей отдаленной парте что если бы не ежедневная церемония приема рыбьего жира, все бы и вовсе забыли о ее существовании.

Теперь наказание грозило только Сорванцам и Подлизам. Когда их вызывали, а они не могли без запинки рассказать нужный билет, учительница делала страшные глаза и начинала размахивать линейкой и даже наносить ею удары. Но только по парте — она внимательно следила за тем, чтобы линейка не попала по пальцам, а приземлилась на сантиметр дальше. Правда, они все равно боялись: «А вдруг промажет?»

Звева, которая обычно молчала как рыба, не сносила даже этого символического жеста. Вместо того чтобы класть ладони с растопыренными пальцами на парту, она с вызовом смотрела учительнице в глаза, скрестив руки на груди. И синьора Сфорца всегда первой отводила взгляд.

Глава шестая,

в которой учительница снова замечает Аделаиде

20 апреля, к великому удивлению всего 4 «Г», Аделаиде, зайдя в класс, вместо того чтобы потихоньку пробраться на свою парту, остановилась на пороге, открыла свой потертый портфель и извлекла оттуда завернутый в газету объемистый сверток. Она развернула бумагу и под любопытными взглядами одноклассниц достала букет желтых и красных тюльпанов. Скромный такой букет, без целлофана и оберточной бумаги и даже без бечевки, чтобы букет не разваливался.

Аделаиде встряхнула их, подправила букет и торжественно возложила их на учительский стол, произнеся ритуальную фразу:

— Это вам, синьора.

Но учительница, которая следила за ней с непроницаемым лицом, вместо того чтобы сказать, как обычно: «Спасибо. Как это мило!», покосилась на цветы и злобно спросила:

— Где ты это взяла?

— В саду, — пробормотала Аделаиде, которая не ожидала такой реакции.

— В каком еще саду? Только не рассказывай мне, что у тебя есть сад, Рапунцель!

Аделаиде ничего не ответила. Всем известно, что возле Старого рынка садов нет.

— Так где ты их взяла? — наседала учительница.

Молчание.

— Может, ты их купила у цветочника?

— Да! У цветочника! — схватилась за соломинку Аделаиде.

— И откуда же ты, интересно, взяла деньги? Может, у тебя их так много, что девать некуда? Кого ты пытаешься обмануть, гадкая оборванка?

Аделаиде, опустив голову, кусала нижнюю губу.

— Ты не купила их, лгунья! На них нет ни ленты, ни этикетки… Они даже в целлофан не завернуты…

Аделаиде все так же стояла, молча уставившись на свои ботинки. Отрицать очевидное было бесполезно.

— Я сама тебе расскажу, откуда эти цветы, Рапунцель, — сказала синьора Сфорца, свирепея. Она замолчала, удостоверилась, что весь класс ее внимательно слушает, и прогрохотала:

— Ты их украла!

Аделаиде вздрогнула.

— Я их не украла, — сказала она дрожащим голосом.

— Нет, украла. Отпираться бесполезно, оборвана. Ты — воровка. Это ясно как день. Ты лгунья и воровка. А мне в моем классе воровки не нужны!

Голос учительницы становился все выше и резче, а тон все более угрожающим. Кролики, хотя обвинение их не касалось, испуганно дрожали. Сорванцы и даже Подлизы напряженно наблюдали за этой сценой, затаив дыхание.

— Я их не украла. Я их не украла. Это неправда, — упрямо твердила Аделаиде.

— Ах, неправда! Значит, это я лгунья! Еще лучше, Рапунцель. Ты еще и оскорбляешь меня.

— Я не… — пробормотала Аделаиде.

— Ты воровка, признайся лучше! Где ты их украла? В каком саду?

«Такой шум из-за пары тюльпанов!» — думала Розальба, ей так и хотелось встать и крикнуть: «Это я ей подарила!», — но она боялась, что это только навлечет на Аделаиде новые беды: такой свирепый и решительный вид был у учительницы, ну вылитые волк и ягненок из басни Эзопа.

Но Аделаиде упрямо твердила:

— Я их не украла.

— Отлично, — ледяным голосом сказала учительница. — Значит, вызову полицию. Посмотрим, захочешь ли ты сказать правду, когда окажешься в тюрьме.

Угроза подействовала. Аделаиде потеряла над собой контроль.

— Нет, нет! Только не в тюрьму! — заверещала она. Она так и стояла рядом с учительским столом, плечи тряслись от рыданий, из носа текло, руки дрожали.

— Даже с собакой… Даже с собакой так не обращаются! — прошептала Приска, вцепившись в Элизину руку и вонзая ей ногти в ладонь. — Я этого не выдержу. Послушай мое сердце!

БУМ-БУМ-БУМ-БУМ!

— Хочешь, я скажу, что ты плохо себя чувствуешь, и провожу тебя в туалет? — предложила Элиза.

— Нет. Я хочу посмотреть, как далеко она зайдет. Но она мне за это заплатит! Не знаю когда, не знаю как. Но она мне за это заплатит, клянусь.

— Гудзон, спрашиваю тебя в последний раз, — медленно произнесла учительница спокойным жутким голосом. — Где ты украла эти цветы?

— Я их не украла! — выкрикнула Аделаиде и сквозь слезы, запинаясь и дрожа, рассказала наконец-то правду.

Она уже много дней мечтала принести учительнице цветы, как все остальные одноклассницы. Но у нее и вправду нет ни сада, ни денег на цветочника. И вот утром, проходя мимо богатого дома, она увидела, как горничная выбрасывает мусор. Среди мусора был большой букет еще не совсем увядших тюльпанов. Она подождала, когда девушка уйдет обратно в дом, опрокинула мусорное ведро и отобрала самые свежие тюльпаны, у которых все лепестки были на месте. Некоторые даже еще не раскрылись! Она сполоснула их под колонкой, чтобы смыть с них грязь и освежить, и вытерла старой газетой, в которую обычно заворачивала ложку.