Кодекс Люцифера - Дюбель Рихард - Страница 31

Агнесс поняла, что говорит так, будто хочет выйти замуж за самого Мельхиора Хлесля, а не за его племянника, и замолчала. Она хотела сказать, что всегда, когда отца не было на месте, а мать была к ней еще более холодна, чем обычно, с ней рядом оказывался Киприан. Но она не могла сказать этого, поскольку эти слова прозвучали бы как упрек обоим родителям и поскольку она точно знала, что ее мать сразу лее почувствует его и отреагирует на него агрессивно, в то время как отец, со своей стороны, лишь бессильно пожмет плечами. Она хотела сказать, что любит Киприана, но прекрасно понимала, что это слово значит слишком много и одновременно слишком мало. «Он любит меня просто так, – прошептала она про себя. – Он принимает меня такой, какая я есть. Он смеется вместе со мной. Я для него не обуза, а радость». Но и в этих словах скрывались упреки. Она молчала: все слова казались ей фальшивыми.

– К чему это она ведет, Никлас? – спросила Терезия.

– Она хочет выйти замуж за Киприана Хлесля, второго сына мастера-булочника через дорогу, – печально ответил Никлас.

– Юная дама, если твой отец выбирает тебе жениха, то ты не можешь выдвигать собственных… – Терезия неожиданно закрыла рот, и глаза ее сузились.

– Но, мама, вы же сами говорили, что вы против брака с…

– Киприан Хлесль? – протянула Терезия.

– Да.

– Сын еретика?

– Мама, они крестились в католичество, еще когда Киприан был…

– Бывшие протестанты?

– Но, мама, его дядя – придворный капеллан и епископ Нового города Вены! Они перешли в католичество!

– Нельзя перейти в другую веру! – закричала Терезия. – Кто родился протестантом, тот им и помрет! Нельзя поменять веру, в которой тебя крестили! А если кто-то это делает, то исключительно для того, чтобы получить выгоду, а не оказать уважение Господу.

– Терезия, – возразил ей Никлас, – даже Папа смотрит на этот вопрос шире.

Мать Агнесс сверкнула глазами на мужа. Взгляд ее не оставлял ни малейших сомнений: Терезия Вигант могла бы прочитать пару лекций о твердости веры самому Папе.

– Об этом и речи быть не может! – прошипела она. – Я не буду тещей еретика, рядится он в овечью шкуру или нет.

– Но, мама…

– Никлас, может, ты наконец заговоришь и призовешь к благоразумию этого упрямого… нашу дочь, вместо того чтобы объяснять мне, как смотрит на ситуацию его преосвященство?

«Ублюдка, – подумала Агнесс. – Этого упрямого ублюдка, хотела ты сказать». Она почувствовала, как слезы выступают на глазах, а внутри заворочалась раскаленная кочерга. Она повернулась к отцу и поняла, что слезы побежали у нее по щекам: он показался ей скрюченной, несчастной, безликой фигурой с расплывающимися очертаниями.

– Я не могу разрешить тебе этого, Агнесс, – проговорил Никлас Вигант. – Ты выйдешь замуж за Себастьяна Вилфинга-младшего.

– Нет! – закричала Агнесс.

– Мы договорились, что объявим о помолвке, как только Вилфинги вернутся домой из поездки в Португалию…

– Нет!

– …и что свадьба состоится в следующем году, после Пасхи.

– Нет. Нет. Нет. Отец, пожалуйста, выслушайте меня!

– Прекрати орать! – прогремел голос Терезии. Она вскочила со стула и наклонилась через стол. Агнесс отшатнулась. – Немедленно прекрати орать в моем доме! У тебя нет никакого права повышать здесь голос!

Агнесс тоже поднялась с места. Она с изумлением поняла, что на полголовы выше матери. Никогда раньше это не приходило ей в голову. Из-за слез, бежавших из глаз, все окружающее теряло четкость линий, но почему-то руки Терезии, вцепившиеся в столешницу, были видны совершенно ясно. Агнесс видела кольца на ее руках, кожу, потемневшую оттого, что Терезия пропалывала сорняки в огороде с пряностями, стирала белье и драила ступеньки у входа в дом; видела утолщения на костяшках пальцев, сухожилия, протянувшиеся через тыльную сторону ладоней, старческие пятна на коже. Однако прежде всего она увидела, что у матери дрожат пальцы. И поняла, что это не от волнения, а от гадливости. Это стало последней каплей, переполнившей чашу и заставившей Агнесс позабыть про все условности.

– Значит, у меня нет никакого права, да? – закричала она в ответ. – Потому что я не ваша дочь? Потому что я всего лишь ублюдок, которого хозяин дома приволок неизвестно откуда и который должен быть благодарен уже за то, что у него есть крыша над головой? Который никого не может назвать ни отцом, ни матерью, потому что у него нет ни отца, ни матери, и которому Господь Бог должен был бы тысячу раз позволить умереть вместо всех других, законных детей, которых Бог забрал у их настоящих родителей?

Терезия не отвела взгляда от Агнесс; ее глаза светились ненавистью. Агнесс увидела, как посерело лицо ее отца. «Не называй его отцом, – приказала она себе, – эти люди тебе не родители, твои родители – безымянные тени, исчезнувшие во мраке лет и совершенно не интересовавшиеся твоей судьбой». Он поднял руку, чтобы не позволить ей продолжить. Но Агнесс не дала себя остановить. Отец Ксавье позаботился о том, чтобы тайна дома Вигантов перестала быть тайной; и все же за все недели, минувшие со дня отъезда монаха-доминиканца, о ней ни разу не вспоминали. Никлас Вигант избегал при встрече смотреть в глаза дочери, а Агнесс не нашла в себе мужества произнести вслух то, что им обоим было известно. И разве она не утаила этот секрет даже от Киприана, который знал абсолютно все остальные ее тайны? Ее охватило чувство отвращения к самой себе, когда она поняла, что забилась в щель, как напуганный зверек, как маленькая девочка, которая залезает под одеяло, закрывает глаза, затыкает уши и пытается убедить себя, что гроза уже миновала.

– Зачем? – спросила она. – Зачем вы привезли меня сюда, господин Вигант? Почему вы не оставили меня там, где нашли, и не позволили мне умереть? Вероятно, вы думали, что сможете купить мою душу, господин Вигант? Вы хотя бы попытались выяснить, кто мои настоящие родители? Вы разузнавали, расспрашивали, вдруг мои родители предпочтут оставить меня, а не отдавать в приют? Или вы смирились с тем, что мать и отец лишатся ребенка просто потому, что у вас не может быть собственных детей? Откуда я родом? Откуда родом тот ребенок, которого вы принесли в свой дом?

– Перестань, Агнесс, – сдавленно произнес Никлас. Агнесс с ужасом заметила, что он начал плакать. – Перестань называть меня «господин Вигант», ты разбиваешь мне сердце.

– А вы, госпожа Вигант? Вы ведь каждый день задавали себе вопрос, откуда взялся этот ребенок, не правда ли? Не дьявол ли его отец? Или ваш муж перенес через порог вашего дома своего ублюдка? Стояли ли вы перед колыбелькой, думая: «Мне нужно всего лишь накрыть ему лицо подушкой, и через пару секунд этот кошмар закончится»?

– Перестань, Агнесс, Христа ради, перестань! – прорыдал Никлас.

– Я больше не намерена терпеть это! – заявила Терезия, повернулась спиной к Агнесс и, тяжело ступая, направилась к двери. Она прошла мимо Никласа с гордо поднятой головой, не замечая его, как будто он был предметом мебели.

– Считали ли вы этого ребенка надругательством над Божьей волей, – крикнула ей вслед Агнесс, – а его присутствие в этом доме богохульством? Как часто смотрели вы на ребенка и спрашивали себя: «Почему ты жив, когда ни одному из моих детей не было позволено жить?»

Терезия замерла у дверей, не оборачиваясь.

– Зачем я здесь? Зачем? – кричала Агнесс. Ярость и горе так скрутили ее, что ей казалось: стоит пошевелиться – и она разлетится на куски. – Зачем вы думаете о моем будущем, когда ни разу не задумались о моем прошлом? Или я опять должна послужить заменой тому, чего у вас нет? Ребенку для Никласа и Терезии Вигант, которые сами бесплодны? Жене Себастьяна Вилфинга, который слишком ужасен и смешон, чтобы самому найти себе жену?

Она понимала, что несправедлива к Себастьяну Вилфингу-младшему, но ей было все равно. Ее слова были подобны ударам меча, падавшим на Никласа и Терезию Вигант, но и это было ей безразлично. Она пристально смотрела то в спину своей матери, то в глаза своего отца.