Корсар и роза - Модиньяни Ева - Страница 9

— Нет, — призналась девушка, — я не знаю, как живут господа.

— Они живут в больших домах со множеством комнат, одна красивее другой. И ковры у господ такие роскошные — просто грех ногой ступить. Летом в их домах прохладно, а зимой тепло. В них и мухи залетать не смеют. Господа носят мягкие башмаки, а ноги у них до того белые, ты и вообразить не можешь. Ходьбой себя не утруждают, в каретах ездят, а то и в автомобилях.

— Мне о них рассказывали, но я ни разу в жизни ни одного не видела на наших дорогах.

Спартак с увлечением продолжал свой рассказ. Его голубые глаза блестели на солнце.

— Господские дети учатся в колледжах, и, куда бы они ни пошли, их повсюду сопровождают слуги. Рубашки меняют каждый день. Спят на матрасах, набитых мягкой шерстью, а укрываются шелковыми простынями. Им не приходится ходить за водой к колодцу, она сама приходит в дом по трубам и прямо рекой льется из специального крана.

— Не может быть! — вскричала Лена. Воображение отказывалось служить ей.

— Это так, поверь мне. У них в домах есть такая особая комната, они ее называют «ванной». Они ложатся голышом в большой белый чан, полный горячей воды и благовоний. И еще там есть такой специальный белый горшок, называется «унитаз», господа садятся на него и справляют нужду.

— Какие нечестивцы! Нужду справляют в поле, а не в доме! — живо откликнулась Лена, шокированная до глубины души.

Спартак задумчиво кивнул.

— Да, нечестивцы, но только потому, что живут нашим трудом и держат нас в невежестве. Но я не хочу оставаться невеждой, поэтому и учусь на агронома. И ты не должна называть меня обманщиком только из-за того, что я притворяюсь, будто у меня есть часы, которых на самом деле нет.

Лена глядела на него, совершенно сбитая с толку. Конечно, она была не так глупа, чтобы не понимать, что господа живут лучше крестьян, но все же ей трудно было поверить всему, что рассказывал незнакомый молодой человек.

— Если ты не обманщик, зачем тогда притворяешься? — спросила она с вызовом.

— Потому что мне это нравится. Я дурно отзываюсь о господах, а сам хотел бы быть одним из них. Но я всего лишь бедный крестьянин. Взгляни на мои руки.

Они были крупные, красивой формы, с мозолями на ладонях; однако коротко остриженные ногти были куда более чистыми, чем, к примеру, у дона Паландраны, хотя священник регулярно умывался и никогда не держал в руках лопаты.

— По-твоему, это господские ручки? — спросил Спартак. И, помолчав, добавил: — Приходится скоблить их щеткой с мылом, чтобы отскрести грязь, она забивается во все щелочки. Я не боюсь никакой работы, но не собираюсь вечно гнуть спину на господ. Придет день, когда я куплю себе участок земли. Уж я сумею заставить ее приносить плоды. Найму работников и буду хорошо с ними обращаться. И уж я-то ни за что не допущу, чтобы такая красивая девушка, как ты, осталась невеждой только потому, что она плохо видит и никто не купит ей очков.

Лена крепче сжала стебель розы, которую Спартак бросил ей на колени, и с удивлением взглянула на парня. Этот Спартак Рангони показался ей что-то уж больно восторженным. Она ждала, что он заговорит с ней о любви, а он вместо этого принялся рассуждать, как политикан.

— Вы социалист? — с сомнением спросила девушка.

— Я крестьянин и останусь им всегда, даже когда разбогатею и сделаю так, чтобы все, кто работает на меня, жили лучше, чем сейчас, — произнес Спартак, а потом добавил: — Можешь говорить мне «ты», ведь мне нет еще и двадцати.

— Значит, ты все-таки социалист? — Она взглянула на него сердито и отодвинулась подальше.

Он улыбнулся и нежно провел рукой по ее лицу. Лена вспыхнула и резко оттолкнула его руку.

— Тебе бы только языком молоть! А сам даже не знаешь, с кем говоришь, тебе до этого и дела нет. Даже имени моего не знаешь! — крикнула она, и ее глаза наполнились слезами досады.

— Тебя зовут Маддаленой, но называют Леной, — сказал он с тихой лаской в голосе. — Ты дочь Пьетро Бальдини. Тебя считают полоумной, но я в это не верю. Ты любишь цветы, особенно розы.

— Все это правда. Откуда ты узнал? — Сердце отчаянно колотилось у нее в груди.

— Я всегда говорю правду и знаю все о тех, кто меня интересует. А ты, Маддалена, интересуешь меня как никто другой.

Спартак наклонился к ней. Лена продолжала сидеть неподвижно.

— Ты серьезно? Ты и вправду мной интересуешься? — робко спросила она едва слышным шепотом, не смея верить собственным ушам.

— Больше, чем ты можешь вообразить.

Их головы склонились так близко, что они едва не касались друг друга носами. Лена ощутила тепло его дыхания и закрыла глаза, когда губы Спартака прижались к ее губам. Это был их первый поцелуй, и ей суждено было запомнить его на всю жизнь.

Глава 5

Не успела Лена закрыть за собой дверь, как чья-то тяжелая рука обрушилась на ее щеку, которую всего несколько минут назад с такой нежностью гладил Спартак. В зазвеневших от пощечины ушах гулким эхом раздался пронзительный голос Эрминии:

— Если мама умрет, то только по твоей вине.

До этой минуты ум и сердце Лены, с легкостью ласточки парящей в воздушном потоке, витали между небом и землей в мягких пушистых облаках. Оплеуха разрушила очарование, и девушка обвела взглядом свою родню. Лица у всех были нахмуренные и мрачные. Эльвиры нигде не было видно.

Воспоминания о Спартаке Рангони и их едва распустившейся любви мгновенно исчезли. Душа Лены наполнилась испугом и смятением. Она не стала задавать вопросов, в этом не было нужды. Девушка бегом поднялась в спальню родителей, громко стуча по ступеням деревянными башмаками. Эльвира лежала на широкой супружеской кровати, утонув в матрасе, набитом сушеными кукурузными листьями. Она дышала с трудом, лиловые губы резко выделялись на пепельно-сером лице, руки беспокойно теребили край холщовой простыни. Завидев Лену, мать попыталась улыбнуться, но улыбка превратилась в страдальческую гримасу.

Лена поняла, что ее мать умирает.

— Я не знала… — прошептала она растерянно, склоняясь над постелью, и протянула было руку, чтобы приласкать мать, но застеснялась.

Жест любви показался ей чрезмерной вольностью, ее рука беспомощно повисла в воздухе и упала вдоль тела. Лена так и осталась стоять возле постели, глотая удушливый запах камфарного масла, которым кто-то растер грудь Эльвиры, чтобы облегчить ее страдания.

— Я уже давно болею, — сказала мать. — На этот раз мне стало хуже, чем всегда. Но надо еще немного продержаться. Вот увидишь, я не умру, — ей хотелось утешить дочку.

— Эрминия говорит: если вы умрете, то по моей вине, — ответила Лена.

Щека у нее горела от только что полученной пощечины, в ноющем от боли ухе все еще звучал полный ненависти шипящий голос старшей сестры.

— А ты ее не слушай. У Эрминии оскал волчий, а хвост собачий. Мужа поколотить — руки коротки, вот и бьет тебя, — пояснила Эльвира. — Все кому не лень тебя обижают, вымещают на тебе свою злость. Думаешь, я не понимаю? И так будет всегда, потому что ты слаба и беззащитна. Тебе надо уйти из этого дома, но ты сделаешь это достойно, чтобы не опозорить себя и свою семью. Выходи замуж. Мне стоило таких усилий договориться с Мизерокки. Не позволяй моим трудам пропасть даром, не пускай их по ветру. Тоньино тебе не нравится, я знаю… — Эльвира умолкла, выбившись из" сил.

— И вам кажется справедливым заставлять меня выйти замуж за человека, который мне не нравится? — Лена сделала последнюю попытку избежать ненавистного брака.

— А муж и не должен нравиться. Муж — это муж, вот и все. Мне твой отец тоже не нравился, но я за него вышла, потому что такова была воля моих родителей… — Эльвира говорила с трудом, и Лена еле-еле разбирала ее слова. Но она понимала, что мать впервые в жизни говорит с ней так откровенно.

Девушка все еще сжимала в руке стебель белой дамасской розы, подаренной Спартаком. Ее сердце разрывалось от горя, и не было слов, чтобы выразить обуревавшие ее противоречивые чувства. Ей хотелось рассказать матери о Спартаке, о своем влечении к нему, не имевшем ничего общего с браком. Ей нужен был возлюбленный, а не муж.