Близнецы-соперники - Ладлэм Роберт - Страница 55

В злобном молчании майор проскочил мимо Эдриена и в два прыжка оказался на лестнице. Он побежал вверх, перепрыгивая сразу через две ступеньки.

Эдриен поспешно взбежал за ним и окликнул брата, когда тот уже шел по лужайке:

– Энди!

Майор остановился. Но не обернулся, не ответил. И юрист продолжал:

– Я восхищаюсь твоей выдержкой и силой. Всегда восхищался. Как восхищался и силой отца. Ты его частица, но ты – это не весь он. Ты кое-что упустил, и я хочу, чтобы мы поняли друг друга. Ты воплощаешь собой все, что я считаю опасным. И полагаю, это означает, что я тебя тоже презираю.

– Мы поняли друг друга, – ровным голосом сказал Эндрю. И пошел к дому.

Глава 19

Музыканты и официанты ушли. Эндрю отвезли в аэропорт Ла Гардия. Он спешил на девятичасовой самолет в Вашингтон.

После отъезда брата Эдриен еще полчаса пробыл на пляже в полном одиночестве. Наконец он вернулся в дом, чтобы поговорить с родителями. Он сказал, что хотел сначала переночевать, но теперь решил тоже уехать. Ему надо возвращаться в Вашингтон.

– Что же ты не поехал с братом? – спросила Джейн.

– Сам не знаю, – ответил Эдриен тихо. – Как-то не подумал.

Они попрощались.

Когда он ушел, Джейн вышла на террасу, держа в руках доставленное священником письмо. Она протянула его мужу, не сумев скрыть тревоги.

– Вот, тебе принесли. Часа три назад. Священник. Сказал, что он из Рима.

Виктор молча взглянул на жену, его молчание было красноречиво. Потом он спросил:

– Что же ты не отдала мне его раньше?

– Потому что сегодня день рождения твоих сыновей.

– Они чужие друг другу, – ответил Фонтин, беря конверт. – Они оба – наши сыновья, но они очень не похожи.

– Скоро все будет по-другому. Вот кончится война…

– Надеюсь, что ты права, – ответил Виктор, вскрыл конверт и достал письмо. Несколько страниц мелкого, но разборчивого почерка. – У нас есть знакомый по имени Альдобрини?

– Как?

– Гвидо Альдобрини. Письмо от него. – Фонтин показал ей подпись на последней странице.

– Что-то не припоминаю, – сказала Джейн, садясь на стул рядом с мужем и глядя на мрачное вечернее небо. – Ты разберешь? Темнеет…

– Ничего, света достаточно. – Виктор сложил страницы по порядку и начал читать:

«Синьор Фонтини-Кристи!

Вы меня не знаете, хотя много лет назад мы встречались. Я заплатил за ту встречу лучшей частью своей жизни. Более четверти века я провел в Трансваале в заточении за совершенный мною мерзкий поступок. Я и пальцем вас тогда не тронул, но наблюдал за происходящим и не возвысил свой голос о милосердии, что было недостойным и греховным делом.

Да, синьор, я был в числе тех священников, которые под водительством кардинала Донатти появились на рассвете в Кампо-ди-Фьори. Ибо мы поверили, что совершаем благое деяние ради сохранения Христовой матери-церкви на земле; кардинал уверил нас, что нет ни законов Божьих или людских, ни милосердия, могущих встать между нашими деяниями и священной обязанностью защитить Божью церковь. Наш священнический долг и монашеские обеты о послушании – не только нашим руководителям, но и высшему авторитету совести – были извращены всесильным кардиналом Донатти. Я провел эти двадцать пять лет, силясь все осмыслить, но это уже другой рассказ, неуместный здесь. Надо было знать кардинала лично, чтобы понять.

Я лишен сана. Недуги, подстерегающие человека в африканских джунглях, уже заявили о себе, и, благодарение Господу, я не убоюсь смерти. Ибо я отдал всего себя покаянию. Я замолил свои грехи и терпеливо дожидаюсь суда Господа.

Но, прежде чем я предстану пред очи нашего Господа, я бы хотел довести до вашего сведения информацию, утаить которую будет не меньшим грехом, чем тот, за который мне уже воздалось.

Дело Донатти продолжается. Некий человек, один из трех священников, лишенных сана и отправленных за решетку по приговору гражданского суда за нападение на вас, вышел на свободу. Как вам должно быть известно, другой покончил с собой, третий умер от болезней в тюрьме. Человек же, уцелевший и вышедший из тюрьмы по причинам мне неведомым, вновь посвятил себя поиску пропавших рукописей из Салоник. Я сказал – по причинам мне неведомым, ибо кардинал Донатти был скомпрометирован и не пользовался доверием в высших кругах Ватикана. Греческие документы не в силах поколебать устои святой матери-церкви. Божественное откровение не может быть оспорено писаниями руки смертного.

Сей лишенный сана священник называет себя Энричи Гаэтамо. Он упорствует в ношении сутаны, которую апостольским указом ему запрещено надевать. По моему разумению, годы, проведенные им в исправительном учреждении, ни в малой степени не способствовали просветлению его души и не указали ему пути милостивого Христа. Напротив, сколько я мог судить, он представляет собой новое воплощение Донатти. Его следует опасаться.

В настоящее время он прилагает усилия, чтобы добыть хоть малейшие крупицы сведений о поезде из Салоник, отправившемся в путь тридцать три года тому назад. Он уже объездил большую территорию, начал с сортировочной станции в Эдесе, побывал на Балканах, обследовал все железнодорожные пути в районе Монфальконе вплоть до северных пределов Альп. Он разыскивает всех, кто когда-либо был знаком с сыном Фонтини-Кристи. Он одержим своей маниакальной идеей. И он принимает заветы Донатти. Нет такого закона, ни Божьего, ни человеческого, который мог бы совратить его с пути «паломничества ко Христу», как он это называет. И ни одной душе он не открывает цели своего путешествия. Но я-то знаю, а теперь вот и вы тоже. Вскоре мне предстоит покинуть сей мир.

Гаэтамо живет в небольшой охотничьей сторожке в горах близ Варесе. Убежден, что близость к этому месту Кампо-ди-Фьори не ускользнула от вашего внимания.

Это все, что мне известно. То, что он попытается каким-то образом разыскать вас, мне совершенно очевидно. Молюсь, чтобы вас предупредили заранее, и да пребудете вы в руце Божией.

В горести и вине за мое прошлое остаюсь ваш

Над водой вдалеке раздался раскат грома. Фонтин даже пожалел, что символика получилась такой прямолинейной.

Теперь все небо над ними заволокло тучами, солнце село, заморосил дождь. Он обрадовался перемене погоды и взглянул на Джейн. Она не спускала с него глаз, каким-то образом ей передалась овладевшая им тревога.

– Иди в дом, – сказал он. – Я скоро приду.

– А письмо…

– Конечно, – ответил он на ее невысказанный вопрос, сложил письмо в конверт и отдал ей. – Прочти.

– Ты вымокнешь до нитки. Сейчас хлынет ливень.

– Дождь освежает. Ты же знаешь, я люблю дождь. – Он улыбнулся ей. – Потом, когда прочитаешь письмо, помоги мне снять корсет, и поговорим.

Она постояла рядом некоторое время, он ощущал на себе ее взгляд. Но, как обычно, она оставит его одного, раз он просил.

Его бил легкий озноб – от мыслей, не от дождя. Письмо от Альдобрини оказалось не первым признаком того, что поезд из Салоник вновь замаячил на горизонте его судьбы. Джейн он ничего не рассказывал, ибо ничего конкретного и не произошло – лишь несколько тревожных случайностей.

Три месяца назад он отправился в больницу, где ему предстояло перенести очередную корректирующую ортопедическую операцию. Спустя несколько дней после операции к нему пришел посетитель, удививший и немного встревоживший его: представитель архиепископа Нью-Йорка. Он представился как монсеньор Лэнд. Он вернулся в Соединенные Штаты, проведя много лет в Риме, и ему захотелось повидать Виктора: работая в ватиканских архивах, он случайно набрел на удивительные документы.

Священник держался почтительно, причем Фонтина поразило то, что тот имел полное представление о его физическом состоянии и знал о семейной трагедии куда больше, чем могло бы быть известно просто сердобольному визитеру.

Это были очень странные полчаса. Священник сказал, что занимается историей. Он наткнулся в архивах на документы, где излагались печальные факты о возникших некогда трениях между кланом Фонтини-Кристи и Ватиканом, которые и привели к разрыву северных синьоров со священным престолом. Когда Виктор поправится, предложил священник, они могли бы встретиться и обсудить прошлое его семейства. Историческое прошлое Фонтини-Кристи. И, прощаясь, священник впрямую намекнул на нападение, произошедшее в Кампо-ди-Фьори. «В страданиях и боли, причиненных прелатом-маньяком, нельзя обвинять всю церковь», – сказал он.