Сделка Райнемана - Ладлэм Роберт - Страница 119

«О господи! – подумал Дэвид. – Какие-то там искусственные границы. Юрисдикции. Дипломатические тонкости. И это в то время, когда погибают люди, уничтожаются целые армии, стираются с лица земли огромные города! Но что за дело до всего этого всем тем персонам, которые, занимая роскошные, с высокими потолками апартаменты, только и делают, что играют словами и принимают красивые позы!»

– Мне нельзя появляться на базе, – произнес Сполдинг. – И, в дополнение к этому, я могу сообщить вам еще кое-что, над чем следовало бы призадуматься. В течение ближайших сорока восьми часов все американские суда и самолеты, дислоцированные в прибрежных районах, отключают и от радиосвязи, и от радаров! И, выведенные на время из строя, они, поневоле бездействуя, будут впустую простаивать на своих стоянках. Так распорядилось самое высшее военное руководство. По-моему, разобраться, как могло произойти такое, – в ваших же собственных интересах! Думаю, сам-то я понял, что к чему, и если это действительно так, то вас ожидает на дипломатическом поприще полнейший крах! Вы по уши окажетесь в такой грязи, что и представить себе трудно! Чтобы этого не случилось, попытайтесь связаться с военным департаментом и обратитесь там к человеку по имени Свенсон. К бригадному генералу Алану Свенсону! И скажите ему, что я выяснил смысл слова «Тортугас»!

Дэвид швырнул телефонную трубку с такой силой, что от корпуса аппарата отлетели куски бакелита[76]. Ему захотелось бежать. Открыть дверь душной будки и бежать без оглядки.

Но куда! Бежать было некуда.

Он сделал несколько глубоких вдохов и, набрав на этот раз другой номер, снова позвонил в посольство.

Мягким, преисполненным нежности голосом, в котором ощущалось волнение, Джин сообщила Дэвиду, что нашла надежное место, где можно укрыться.

Они с Леоном должны будут проехать по Ривадавии до самых дальних окраин Буэнос-Айреса, расположенных у западных границ города. Там они увидят идущую вправо дорогу, которую нетрудно узнать по гигантской статуе Мадонны, установленной в самом начале ее. На нее-то и следует им свернуть. Этот большак ведет в сельскую местность, а если точнее – на поросшее травой плоскогорье. В тридцати шести милях от Мадонны возвышается двухэтажное здание телефонной подстанции, которое не спутаешь ни с каким другим из-за возведенной на его крыше трансформаторной будки и тянущихся к ней проводов. В этом месте от дороги ответвляется налево проселок, по которому только и можно добраться до ранчо Альфонса Куесарро, где их обоих ждет желанный отдых. Правда, самого сеньора Куесарро они там не застанут… Он уехал куда-то по своим делам… Не будет на ранчо и его жены, Эстанции Куесарро. Однако в усадьбе остался кое-кто из прислуги, чтобы выполнить любое пожелание друзей миссис Камерон.

Перед тем как закончить разговор, Джин заверила Дэвида, что не будет покидать посольства, о чем он так убедительно просил ее.

И в заключение сказала, что любит его. Ужас как любит!

И вот наконец Дэвид с Леоном оказались среди высоких трав, в краю, столь отличном от города. Над зелеными лугами веял легкий теплый ветерок. Трудно было поверить в то, что на календаре – январь. Здесь, в Аргентине, стояло самое настоящее лето. Аргентинское лето.

Один из слуг Эстанции Куесарро встретил их за несколько миль до ранчо, неподалеку от телефонной подстанции, и проводил до rancheria – группы небольших одноэтажных домиков, отстоявших чуть в стороне от центральной усадьбы. Гостям отвели самую дальнюю глинобитную постройку, располагавшуюся у ограды, за которой тянулись, насколько хватало глаз, бескрайние, покрытые сочной травой пастбища. В этом доме, как сообщил им слуга, проживал caporal – управляющий поместьем.

Дэвид, взглянув на крышу, заметил протянутый к ней кабель, из чего тут же заключил: у управляющего ранчо имеется телефон.

Провожатый открыл дверь и остановился на пороге, всем видом давая понять, что спешит. Коснувшись руки Дэвида, он произнес на местном жаргоне, представляющем собою своеобразное смешение испанского и языка проживающих в пампасах индейцев:

– По телефону можно разговаривать лишь через телефонисток. Обслуживание плохое, не так, как в городе. Я говорю, чтобы вы знали, senor.

В словах гаучо крылся затаенный смысл: сообщая Дэвиду всего-навсего о состоянии телефонной связи, он в действительности предупреждал его о необходимости соблюдать осторожность.

– Я запомню, – ответил Сполдинг. – Спасибо.

Как только гаучо скрылся, Сполдинг закрыл входную дверь и прошел в комнату. У противоположной стены, прямо под аркой, напоминавшей собою сводчатые дверные проемы в монастырских обителях, стоял Леон. Держа в правой руке металлическую коробку с чертежами гироскопов, левой он помахал Дэвиду, подзывая его к себе.

За аркой располагалась залитая солнцем небольшая каморка с широким, выглядывавшим на пастбища окном, к которому была придвинута кровать.

Сполдинг расстегнул брюки и скинул их с себя. И, рухнув тут же на жесткий матрац, моментально заснул.

Глава 40

Казалось, не прошло и нескольких секунд, как он, шагнув под арку, оказался в этой комнатушке.

Однако в действительности дело обстояло вовсе не так. Дэвид понял это, почувствовав, как чьи-то пальцы касались осторожно кожи вокруг раны. Вздрогнув затем от боли, когда с него сорвали лейкопластырь, он ощутил, как по его животу разлилась какая-то жидкость, холодная и жгучая одновременно.

Открыв сердито глаза, он увидел склонившегося над ним незнакомого человека. А потом – и Леона, стоявшего чуть позади. На краю грубого матраца стоял типичный врачебный саквояж. Значит, это был доктор. Незнакомец, говоря по-английски исключительно правильно, произнес:

– Вы спали почти восемь часов. Сон – лучшее лекарство, какое могли бы вам прописать… Сейчас я наложу вам на рану три шва: без этого не обойтись. Конечно, придется немножечко потерпеть, но зато вы сможете сразу же встать на ноги, как только я сделаю вам перевязку.

– Сколько сейчас времени? – спросил Дэвид.

Леон посмотрел на часы и, отчетливо выговаривая слова, прошептал:

– Два… часа.

– Спасибо, что пришли, доктор, – проговорил Сполдинг, отодвигаясь от края кровати, чтобы врачу было где разложить инструменты.

– Подождите с этим, пока я не вернусь в свой кабинет в Палермо. – Врач засмеялся негромко сардоническим смехом. – Я уверен, что нахожусь в одном из их черных списков. – Доктор, накладывая первый шов, одобряюще улыбался Дэвиду. – У себя в клинике я сказал, что меня вызвали принимать роды на одном из отдаленнейших ранчо… Где-то на плато. – Врач, сделав последний стежок, похлопал Сполдинга по груди. – Еще два шва, и мы закончим.

– Вы думаете, вас станут допрашивать?

– Это не обязательно. Хунта довольно часто закрывает глаза на происходящее вокруг. К тому же здесь не так уж много врачей… И имеется еще одно обстоятельство, которое также позволяет мне надеяться на благополучный исход. Дело в том, что сотрудники следственных органов стараются не портить отношений с эскулапами, чтобы при случае бесплатно получить у них врачебную консультацию. Полагаю, подобная позиция как нельзя лучше отражает их менталитет.

– А я думаю, что все это вовсе не так, вы просто хотите успокоить меня. Уверен, что, отправившись сюда, вы подвергаете себя серьезной опасности.

Врач, прервав на какой-то миг свою работу, взглянул на Дэвида.

– Джин Камерон – личность необыкновенная. Если когда-нибудь будет написана книга о Буэнос-Айресе военного времени, то, убежден я, ей посвятят там не одну страницу, – ответил врач и, умолкнув, продолжил спокойно свое занятие. У Дэвида было такое ощущение, что доктор не желал разговаривать с ним на эту тему. К тому же он явно спешил.

Через двадцать минут Дэвид уже провожал его до двери глинобитного дома. Пожимая врачу руку, он произнес извиняющимся тоном:

76

Бакелит (резол) – искусственная смола, используемая, в частности, для производства целого ряда промышленных изделии, включая и корпуса телефонных аппаратов.