Заговор «Аквитания» - Ладлэм Роберт - Страница 117

– И все же я не отказываюсь от своих выводов, – сказал Стоун.

– Ладно, его фамилия?

– Уошбурн. Он…

– Норман Уошбурн? Майор Норман Энтони Уошбурн третий, а может, пятый или шестой?

– Он самый.

– Тогда ни от чего не отказывайся. Ты слишком рано ушел с поля. После этого Уошбурн побывал в Бейруте, Афинах, а потом еще и в Мадриде. И повсюду он задавал жару всем придуркам из ЦРУ! Да он свою родную мамашу с Парк-авеню поставит к стенке, только бы выдвинуться. Он рассчитывает к сорока пяти возглавить комитет начальников штабов и ради этого пойдет на все.

– К сорока пяти?

– Я не общался с ним года два, сейчас ему не больше тридцати шести – тридцати семи. Последнее, что я о нем слышал, – его собирались произвести сразу в полковники, минуя промежуточный чин, а вскоре после этого – в бригадные генералы. Он у них любимчик, янки!

– Он – лжец, – сказал Стоун в слабо освещенной комнате на Небраска-авеню.

– Это уж как пить дать, Братец Кролик, – согласился с ним человек в Берне. – Но я никогда не считал его способным на что-нибудь серьезное. Я хочу сказать, обычно он лез из кожи только за хорошую плату.

– И все же я не отказываюсь от своих выводов, – повторил Стоун, отхлебнув виски.

– Значит, ты все знаешь.

– Правильно.

– И об этом ты тоже не можешь говорить?

– И это правильно.

– Но ты уверен?

– Ошибки быть не может. Ему известно, где наш капитан, если тот еще жив.

– Господи боже мой! До чего же настырны эти северяне!

– Ну что, проверишь? Срочность – вчерашний день.

– С удовольствием, янки. И как ты предпочитаешь?

– В полумраке. Только те слова, которые произносятся под иглой. Наутро он должен проснуться, думая, что съел кусок несвежего мяса.

– Женщины?

– Не знаю. В этом тебе легче разобраться, чем мне. А станет ли он рисковать репутацией?

– Не сомневайся. У меня в Бонне есть парочка-тройка таких фройляйн – любой иезуит продаст папу римского. Теперь, пожалуйста, имя этого капитана?

– Фитцпатрик, капитан третьего ранга Коннел Фитцпатрик… И, дядюшка Римус, что бы ты ни услышал от него, пока он будет под иглой, передаешь только мне. Никому больше. Никому.

– И это последнее, чего ты не можешь мне сказать, я угадал?

– Точно.

– Я уже надел шоры. Одна цель и один адресат. Никаких отклонений в сторону, никакого любопытства – просто магнитофон в моей голове или в руках.

И снова Стоун замолчал, прошептав как бы про себя: «Запись на пленку…» – а потом произнес вслух:

– Неплохая идея. Но, естественно, – микроустройство.

– Само собой… Эти штучки таких размеров, что их можно прятать в самых неприличных местах. Как с тобой связаться? Мой конь уже бьет копытом.

– Отлично. Код зоны – восемь-ноль-четыре. – Бывший агент ЦРУ дал бывшему соотечественнику в Берне номер телефона в Шарлотте, штат Северная Каролина. – К телефону подойдет женщина. Скажи ей, что ты – из семьи Татьяны, и оставь свой номер телефона.

Попрощавшись, Питер повесил трубку, поднялся с кресла и со стаканом в руке подошел к окну. Стояла душная безветренная вашингтонская ночь, воздух за окном был неподвижен, предвещая летнюю грозу. Если пройдет дождь, он промоет улицы и унесет с собой хотя бы часть грязи.

Хорошо бы, размышлял бывший секретный агент, какой-нибудь благословенный ливень омыл его руки и ту часть души, которую он еще не выставил на аукцион и не утопил в бутылке. Возможно, то, что он сделал, вобьет еще один гвоздь в гроб Конверса, укрепив в известной мере видимость правдоподобия тех обвинений, которые уже навешаны на него. Стоун понимал: вместо того чтобы, исходя из собственного опыта, усомниться в верности той информации, которая подается сейчас, он пошел у нее на поводу. И хуже того – он приписал это вымышленное правдоподобие пропавшему человеку, морскому офицеру, который, по всей вероятности, уже мертв. Есть два оправдательных момента этой его лжи самому себе – один можно назвать таковым с очень большой натяжкой; другой, однако, может оказаться довольно эффективным. Первый исходит из того, что Фитцпатрик, возможно, жив – предпосылка очень сомнительная. Но если он мертв, что ж – пропавший капитан дает повод востребовать прежний должок и заняться военным атташе по имени Уошбурн, самим по себе, даже без учета его связи с Джорджем Маркусом Делавейном. Если Джонни Реб будет схвачен – при проведении всяких сомнительных операций такую возможность исключать нельзя, – о международном заговоре генералов не просочится ни единого слова. Неизвестно, знает ли майор Норман Уошбурн Четвертый о судьбе Коннела Фитцпатрика, но, что бы он ни сказал под иглой, особенно о капитане, все это будет очень ценно.

Но вот кто удивляет его, так это сам Конверс. Если Конверс сбежал и не сидит под замком, он, вероятно, знает о той лжи, которую на него навешивают. Тогда почему он отмалчивается? Ведь доказать, что военный атташе лжет, – пара пустяков: я был там-то и там-то, а не там-то и там-то, как он говорит.

Стоун отхлебнул из стакана. К чему бесполезные размышления, если ответ ему известен? Конверс ничего не может сделать. Его или схватили, или заманили в ловушку, и вскоре генералы представят публике его жертвенный труп. И помочь ему ничем нельзя. Он мертвец, жертва, в полном смысле этого слова, – от него отступились даже свои.

Питер вернулся к креслу и опустился в него, сбросив туфли и расслабив галстук. Много лет назад он примирился с необходимостью вести счет потерям. Если часто жертвуешь пешками – теряешь агентов и осведомителей, – то начинаешь подходить к этому чисто статистически – что ж, потери неизбежны. Лучше так, иначе потеряешь еще больше. Но еще лучше, если, несмотря на потери, добиваешься значительных успехов. Именно к этому он и стремится сейчас, сводя воедино неизбежность потери Конверса, Джонни Реба в Берне и… лжеца по фамилии Уошбурн.

О боже! Со своими схемами и диаграммами, со своими оценками человеческой жизни, он снова играет роль Господа Бога. Однако сейчас цель важна, как никогда. Делавейна с его легионами необходимо остановить, а Вашингтону с этим не справиться. Слишком много глаз и ушей, слишком много тех, кто верит в устаревший миф: эти люди честны и бескорыстны. Тут детишки правы. А потому – никаких пустых бутылок на полу, никаких расплывчатых воспоминаний о прошедшем вечере или случайно вырвавшихся словах. Несмотря на свой возраст, он готов…

До чего же странно, подумал бывший тайный агент, он столько лет не обращался к семье Татьяны.

С вершины мусорной пирамиды Джоэл наблюдал за тем, как шофер Ляйфхельма с напарником приближаются к брошенному дому. Оба были людьми опытными: они двигались короткими перебежками, укрываясь за камнями и пустыми бочками. Почти одновременно они оказались у разных концов здания, у дверей, которые стояли сорванные с петель, упираясь в грязь, и по знаку шофера исчезли внутри.

Конверс снова оглянулся на находящийся в двух сотнях ярдов от него забор. Успеет ли он спуститься с вонючей кучи, добежать до забора и перелезть через него, прежде чем эта парочка выйдет из здания? А почему бы и нет? Можно попытаться! Он с трудом приподнялся – руки сразу ушли в мусор – и, повернувшись на правый бок, стал сползать вниз.

Послышался отдаленный треск, а затем – крик, Джоэл сразу развернулся и пополз обратно. Шофер выбежал из своей двери и с пистолетом на изготовку бросился ко второй двери, в которую вошел его напарник. Он с опаской приблизился к ней, но, ничего не увидев, сердито крикнул что-то и шагнул внутрь. Через несколько секунд он появился, поддерживая сильно хромавшего напарника, – видимо, внутри обвалилась лестница или провалился пол.

Со станции донеслось два пронзительных гудка; метавшиеся по платформе пассажиры снова заняли свои места. Паника улеглась, и теперь машинист приложит поистине тевтонские усилия, чтобы поезд прибыл по расписанию. Последняя полицейская машина и «Скорая помощь» уехали.

Шофер в ярости несколько раз ударил своего напарника в лицо, свалив его на землю. Тот поднялся, судя по жестикуляции, умоляя больше его не трогать, и, повинуясь приказу, расположился между зданием, свалкой и забором. Шофер вернулся в заброшенный дом.