Заговор «Аквитания» - Ладлэм Роберт - Страница 120

120

Студент тут же изъявил согласие. В конце квартала нашелся плохонький отель, где не задавали лишних вопросов; молодой человек оплатил номер и вручил Конверсу квитанцию и ключ.

Весь вчерашний день Конверс провел в пути, стараясь продвигаться вдоль железнодорожного полотна, пока не оказался в городке под названием Хальден. Он был меньше, чем Везель, но и там был заброшенный участок железнодорожного пути, восточнее вагонного депо.

Единственной «гостиницей», которую он смог здесь найти, оказалось большое обветшалое строение, на двух его окнах, расположенных на уровне земли, и в большом окне над дверью виднелась надпись: «Комната – 20 марок». Это была ночлежка. Через несколько дверей от входа, в свете тусклых уличных фонарей, между пожилой женщиной и молодым мужчиной шла горячая перепалка. Над ними у своих окон сидели соседи и, положив руки на подоконник, наслаждались бесплатным спектаклем. Молодой человек пересыпал свою речь английскими словами с сильным немецким акцентом.

– «Я здесь все ненавижу!» Das habe ich ihm gesagt [124]. «Не хочу я здесь оставаться, дядюшка! Я возвращаюсь назад в Германию. Может, присоединюсь к „Баадер-Майнхоф“. Das habe ich ihm gesagt.»

– Narr! – завизжала женщина, отвернувшись от него и поднимаясь по ступенькам. – Schweine hund! [125] – прокричала она, открывая дверь и с шумом захлопывая ее за собой. Молодой человек обвел взглядом глазеющих из окон зрителей и пожал плечами. Раздались жидкие аплодисменты, он театрально раскланялся. Конверс решил: попытка – не пытка – и подошел к нему.

– Вы очень хорошо говорите по-английски, – сказал он.

– А потшему нет? – ответил немец. – Они пять лет целыми мешками отправляли продукты, чтобы выучить меня. Я должен ехать к ее брату в Америку. Я говорю: «Нет». Они говорят: «Да». Я ненавижу Америку!

– Мне горько это слышать. Я – американец, и мне нравятся немцы. Где вы там были?

– В Йорктауне.

– В штате Вирджиния?

– Nein! В городе Нью-Йорке.

– Ах, вы имеете в виду район Йорктаун.

– Ja. У моего дяди две мясные лавки в Нью-Йорке, в том, который называют Йорктаун. Дерьмо, как это вы говорите в Америке!

– Сочувствую. А почему?

– Schwarzen und Juden! [126] Если вы говорите так, как я, черные обкрадывают вас, угрожая ножами, а евреи – с помощью своих кассовых аппаратов. «Ужасный» называли они меня, или «наци». Я сказал еврею – так хорошо, вежливо сказал, что он обсчитал меня, а он велел мне убираться из его лавки, заявил, что вызовет полицию! И еще назвал меня дерьмом!.. Вы носите приличный немецкий костюм, вы тратите у них свои честные немецкие деньги, а они говорят вам такое. Вы нанимаетесь посыльным, чтобы узнать что-нибудь полезное, а они выпроваживают вас пинком в зад! А при чем тут я? Моего отца призвали в «Фольксштурм» в четырнадцать лет. Дерьмо!

– И еще раз – я весьма сожалею. Поверьте, это истинная правда. Не в нашем духе – винить детей.

– Дерьмо.

– Может быть, я могу немного сгладить впечатление, которое у вас сложилось. У меня неприятности – видимо, я глупый американец. Но я заплачу вам сотню американских долларов…

Молодой человек с превеликим удовольствием снял для него комнату в ночлежке. Она была ничем не лучше той, что досталась ему в Везеле, только вода здесь была горячее, а туалет ближе к двери.

Но сегодня все должно быть иначе, думал Джоэл, поглядывая через улицу на потерпевшую от времени гостиницу, – хотя, похоже, лучших дней она и не знала. Сегодняшней ночью он должен перебраться в Голландию, где его ждут Корт Торбеке и самолет в Вашингтон. Человек, с которым ему удалось договориться – торговый моряк, – был постарше его прежних помощников. В Эммерих его привел сыновний долг. Нанеся обязательный визит и получив обычную порцию упреков со стороны отца с матерью, он вернулся в привычное и любимое окружение – в бар на речной набережной.

И снова, как это уже было в Везеле, песня с ее лирическим напевом обратила внимание Джоэла на молодого моряка с гитарой в руках, стоящего у стойки. Это не был гимн университетской футбольной команды, но моряк пел по-английски, хотя и с немецким акцентом, и мелодия представляла собой странную смесь рока и печальной серенады:

Когда в конце концов ты упадешь, браток,И в твердь земную ткнется твой сапог,Неужто вспомнишь все шторма и мели,Узнаешь ли, куда попал, что видишь пред собой,Поймешь ли ты, кем стал на самом деле?

Слушатели были захвачены грустной мелодией. Моряк закончил пение, и раздались уважительные аплодисменты, за которыми последовали оживленные разговоры и звон пивных кружек. Через несколько минут Конверс уже стоял рядом с этим морским трубадуром, гитара которого висела у него на плече, словно оружие. Интересно, подумал Джоэл, действительно ли моряк знает английский, или он просто заучил слова своей песни. Через минуту он это выяснит. Моряк рассмеялся какой-то шутке своих товарищей, а когда он отсмеялся, Конверс сказал:

– Я хотел бы купить вам выпивку, потому что вы напомнили мне о доме. Очень милая песня.

Певец вопросительно посмотрел на него. Джоэл запнулся, полагая, что моряк не понял, о чем он тут бормочет. По-видимому, немец просто заучил слова песни, не зная языка. Но тот, к величайшему облегчению Конверса, произнес:

– Danke. Это хорошая песня. Но грустная, как и многие ваши песни. Вы американец?

– Да. А вы говорите по-английски?

– Ну, как сказать. Читать я не очень горазд, но разговаривать могу. Я служу на торговом судне. Мы ходим в Бостон, Нью-Йорк, Балтимор, а иногда – и в порты Флориды.

– Что вам заказать?

– Пива, – сказал моряк, пожимая плечами.

– А почему не виски?

– А можно?

– Конечно.

– Спасибо.

Через несколько минут они уже сидели за столиком, и Джоэл повторял горестную историю о шлюхе и ее сутенере. Рассказывал он медленно, но не для того, чтобы соотнести свое повествование с лингвистическими способностями слушателя, – просто в голове его начал складываться кое-какой план. Гитарист был молод, но немного помят, и это говорило о том, что он знает доки и гавань и те дела, что творятся в этом весьма своеобразном мире.

– Вам следует обратиться в полицию, – сказал моряк, когда Конверс закончил свое повествование. – Все шлюхи у них на учете, и они не станут печатать в газетах ваше имя. – Немец улыбнулся. – Мы хотим, чтобы вы приезжали сюда и тратили свои деньги.

– Это слишком рискованно. Несмотря на мой теперешний вид, я имею дело со многими очень важными людьми – как здесь, так и в Америке.

– Значит, и вы сами – важное лицо, ja?

– Что не мешает мне совершать глупости. Если бы я мог добраться до Голландии, я бы все в два счета уладил.

– В Нидерланды? А в чем проблема?

– Я же сказал – у меня отняли паспорт. А сейчас любого американца на границе очень тщательно проверяют. Вы знаете – из-за этого ублюдка, который убил посла в Бонне и командующего НАТО.

– Да, и еще кого-то в Везеле два дня назад, – добавил немец. – Говорят, он направляется в Париж.

– Мне от этого не легче… Послушайте, вы знаете людей с реки, тех людей, чьи суда каждый день ходят по реке? Я пообещал вам сто долларов, если вы поможете мне с гостиницей…

– Да, да, майн герр. Вы очень щедры.

– Я заплачу намного больше, если вы поможете мне переправиться в Голландию. Видите ли, у моей фирмы есть филиал в Амстердаме. Там мне помогут. Сможете ли вы помочь мне?

Немец поморщился и поглядел на часы.

– Сегодня уже поздно искать кого-нибудь, а завтра утренним поездом я уезжаю в Бремерхавен. Мое судно отходит в пятнадцать ноль-ноль.

– Именно эту цифру я и имел в виду – пятнадцать сотенных бумажек.

вернуться

124

Вот что я ему сказал (нем.).

вернуться

125

Дурак! Свинья! (нем.)

вернуться

126

Черные и евреи! (нем.)