Заговор «Аквитания» - Ладлэм Роберт - Страница 177

– Хватит! – выкрикнул Бертольдье, вскакивая с дивана. – Дальнейший разговор бессмысленен. Несмотря на полную бездоказательность ваших гнусных инсинуаций, я не желаю, чтобы мое имя поливали грязью! Пленку!

– Мой бог! Значит, это правда, – изумленно прошептал бывший сержант.

– Пленку! – заорал генерал. – Отдайте мне ее!

– Отдам, – ответил Лефевр, – в самолете.

Хаим Иаков Абрахамс, скорбно опустив голову, вышел из синагоги Игуд Шиват Сион на улице Бен-Иегуды в Тель-Авиве. Горестная толпа мужчин и женщин расступилась перед ним. Люди плакали, не стесняясь своих слез, пораженные непомерными страданиями, которые недостойная жена обрушила на этого великого человека, этого воина и патриота Израиля. «Хитабдут», – тихо повторяли они, так, чтобы их не услышал Хаим. Раввины были непреклонны: смертельный грех этой женщины пал на голову сына сабры, библейского воителя, строгого ревнителя интересов своей земли и Талмуда. Женщине этой было отказано в месте на освященной земле, теперь ее душа познает гнев всемогущего Господа, а боль от сознания этого ляжет непосильным бременем на овдовевшего супруга.

Говорили, что она поступила так то ли из мести, то ли у нее помутился рассудок. Дочери принадлежат матери. Но сын – только отцу, и сын этот пал на поле боя, извечного боя его отца. Кто стал бы оплакивать его горестнее, чем отец, и чья скорбь была бы глубже отцовской скорби? А теперь эта женщина, давшая жизнь его сыну, нарушила священнейшие заповеди Талмуда и обрушила на него новое горе, новую боль. Стыд и позор! О Хаим, брат наш, отец наш, сын и вождь нашего народа, мы скорбим вместе с тобой! Веди нас, и мы выполним любой твой приказ. Ты – наш царь! Царь Иудеи, Самарии и всех земель, которые ты приведешь под нашу руку! Укажи нам путь, и мы последуем за тобой, царь Израиля!

– Своей смертью она сделала для него больше, чем когда была жива, – заметил человек, стоявший чуть поодаль от толпы.

– А что, по-вашему, произошло на самом деле? – спросил стоявший рядом с ним.

– Несчастный случай. Или что-нибудь похуже. Она часто приходила в нашу синагогу, могу сказать – она не помышляла о самоубийстве. Нужно повнимательнее следить за ним, а то эти идиоты и тысячи им подобных коронуют его императором Средиземноморья и поведут нас победным маршем к гибели.

Армейская машина с двумя бело-голубыми флажками остановилась перед входом в синагогу. Абрахамс, согбенный под бременем обрушившегося на него горя, – такое бремя наверняка раздавило бы любого менее сильного человека, – не поднимая скорбно поникшей головы, чуть приоткрыл глаза и вытянул перед собой руки, дабы люди могли их коснуться; однако и в своем горе он сразу расслышал слова молодого солдата:

– Ваша машина, генерал.

– Благодарю, сын мой, – забираясь в машину, отозвался воитель Израиля, так и не подняв скорбных полузакрытых глаз. Плачущие лица приникли к стеклам машины.

Дверца захлопнулась, и, когда он заговорил снова – все так же не открывая глаз, – в его хриплом голосе не было ничего, кроме распиравшей его злости:

– Давайте-ка поскорее отсюда! В мою загородную виллу. Там мы пропустим по стаканчику виски и забудем про все это дерьмо. Эти ублюдки святоши! У них еще хватило наглости читать мне нотации! В первую же войну я соберу всех раввинов и отправлю их вместе с их талмудами на передовую! Пусть почитают там свои проповеди, пока их задницы будет поливать шрапнель!

Никто не отозвался, машина, набирая скорость, быстро удалялась от толпы. Хаим открыл глаза и, откачнувшись от спинки сиденья, уселся поудобнее. Потом, осознав вдруг присутствие сидящих рядом с ним людей, оглядел их и дернул головой.

– Кто вы? – закричал он. – Вы – не мои люди! Где мой конвой?

– Ваша охрана поспит еще часок-другой, – отозвался человек, сидевший рядом с водителем, и тут же обернулся к Абрахамсу: – Здравствуйте, генерал.

– Вы?

– Да, это я, Хаим. Твои головорезы не помешали мне выступить перед ливанским трибуналом, и никто на свете не помешает мне завершить то, что я сейчас делаю. Я рассказал тогда об убийствах женщин, детей и стариков, которые тщетно молили тебя о пощаде, – ты только смеялся. И ты еще смеешь называть себя евреем? Ты – человек пропитанный ненавистью! Чем ты отличаешься от тех, кто истребил шесть миллионов моих соплеменников? Ты изгадил все, во что я верил. Ты – самое настоящее дерьмо, Абрахамс. И тем не менее через несколько дней ты вернешься в Тель-Авив живым.

Один за другим самолеты из Бонна, Парижа и Израиля приземлялись на частном аэродроме в Сен-Жерве, и каждый из них в конце взлетно-посадочной полосы встречал темно-синий автомобиль. Он доставлял «гостей» в альпийское шато, примерно в пятнадцати милях от аэродрома. Шато это было снято на две недели через фирму в Шамони.

Самолеты из Бонна и Парижа приземлились в 4.30 и 5.45 соответственно; почти три часа спустя, в 8.27, прибыл реактивный самолет из Средиземноморья.

Прибытие каждого рейса было рассчитано так, чтобы гости не заподозрили о присутствии друг друга. И каждому из этих ошарашенных гостей Конверс повторял буквально одно и то же:

– Еще недавно я пользовался вашим гостеприимством в Бонне и теперь предлагаю вам свое. Условия у вас будут получше, чем были у меня, но вот насчет пищи сомневаюсь. Однако, уверяю вас, ваш отъезд будет менее драматичен, чем мой.

«Отъезд, но не пребывание здесь, – думал Конверс, повторяя каждому из них заученный текст. – Не пребывание здесь». Душевное спокойствие гостей не входило в его планы.

Глава 38

Темное небо над деревьями Центрального парка начало розоветь. Натан Саймон, сидя в своем кабинете в мягком кожаном кресле, стоявшем напротив огромного окна, следил за рождением нового дня. Это кресло он называл своим мозговым центром, однако в последнее время он чаще дремал в нем, чем думал. Но этой ночью ему было не до сна. Его мозг был в огне. Он прикидывал и так и эдак самые различные варианты, анализируя таящиеся в каждом из них опасности. Одна неточность – и прозвучит сигнал тревоги, что заставит генералов действовать, и тогда лавина событий быстро выйдет из-под контроля, а вернее, контроль этот повсеместно окажется в руках генералов.

Естественно, они могут начать боевые действия и сами, без такого вмешательства, но Натан так не думал – эти генералы не торопыги и не дураки. Любой хаос должен иметь свое зримое начало, некое завихрение, которое призвано дать толчок волне насилия. Помимо всего прочего, чтобы начались беспорядки, игроки, вернее, исполнители должны оказаться в нужных местах, причем незаметно. Разумеется, это всего лишь абстрактные рассуждения, но именно так и возникают идеи, а концепция установления контроля военных над правительствами известна со времен фараонов. Эта идея принесла свои плоды на Пелопоннесе в Спарте, позднее была использована Израилем и еще позднее – императором Священной Римской империи и получила полное, законченное воплощение в двадцатом столетии – Советы и фашистская Германия. Смута, предшествующая насилию, и последующее насилие, не важно, в каком виде, – революционный взрыв сотен тысяч угнетенных русских или удушающая веревка Версальского договора.

Вот в этом-то и заключается слабость генеральской стратегии. Тревога и недовольство должны достичь своего апогея, чтобы взорваться потом насилием. Людей – толпы обыкновенных людей – необходимо довести до определенного состояния, а для этого нужно, чтобы такие толпы где-то собрались. Но где они могут собраться и когда? И что он может противопоставить этому, не привлекая к себе внимания ищеек Делавейна? Он – работодатель и друг Джоэла Конверса, «психопата, одержимого манией убийства». Значит, можно смело предположить, что он находится под наблюдением и любые его действия тщательно анализируются, и, если он попадет под подозрение, его уничтожат. В данном случае дело не в его жизни. В известном смысле он оказался в той же ловушке, в которую попали такие же, как он, перепуганные и растерянные люди на берегу Анцио, когда они вдруг поняли, что надежда на спасение там, во вражеских окопах, но добраться до них можно, лишь преодолев лавину смертоносного огня. Поняли они и то, что, оставаясь на месте, будут полностью истреблены огнем минометных батарей.