Дурак - Мур Кристофер - Страница 47

47

— Тпру, тпру, — рек Харчок, стараясь успокоить графа, как понесшую лошадь. — Попался.

— Отнеси его подальше от края и поставь на землю, — распорядился я. — Лорд Глостер, это Харчок, шут Лира. Мы сейчас отведем тебя в укрытие и перевяжем раны. Король Лир уже там. Возьми Харчка за руку, и все.

— Иди отсюда, добрый друг, иди, — отвечал граф. — Твои услуги мне уж не помогут, тебе ж они вредны[267]. Мне нет дороги и не надо глаз. Я спотыкался зрячим[268]. Сыновья мои — мерзавцы, из дома меня выгнали… Там есть один утес, большой, нависший круто над пучиной. Поможешь мне взобраться на обрыв? Я награжу тебя. Оттуда больше не надо будет мне поводыря[269].

Харчок утвердил старика на ногах и развернул в сторону рва:

— Тогда вам туда, милорд.

— Не отпускай его, дубина недоструганная!

— Он же сам сказал, что хочет топиться, — а он граф, у него и замок, и ров тоже его, а ты, Карман, всего-навсего шут гороховый. Я его слушаться буду.

Я подскочил к ним, схватил Глостера за руку и отвел подальше от края.

— Он уже не граф, парнишка. У него ничего нет, кроме вот этого плаща в защиту от ненастья. Как у нас.

— Ничего? — переспросил Харчок. — А давай я научу его жонглировать, и он тоже будет дурак?

— Давай сперва отведем беднягу в лачугу и глазницы смажем белками яичными и заткнем льняными охлопьями[270], чтоб до смерти он кровью не истек. А потом можешь учить его дурацкому ремеслу.

— Мы сделаем из вас настоящего дурака, — произнес Харчок, хлопая старика по спине. — Это будут песьи ятра, а, милорд?

— Утопи меня, — рек Глостер.

— А дураком быть уж как лучше, чем графом, — не унимался мой подручный, слишком уж бодрый для столь мерзкого и холодного дня с убийствами и увечьями. — Замка, правда, нет, зато людей веселишь. Они тебе за это яблоки дают, а иногда какая-нибудь дева или овца и парой смешочков с тобой перекинется. Шавкины бейцы[271], точно говорю.

Я остановился и внимательно посмотрел на своего подручного.

— Ты перекидывался смешочками с овцами?

Харчок закатил глаза к аспидному небу.

— Кто, я? Не-е… мы и пирожком иногда делимся, если Кутырь сготовит. Вам Кутырь понравится, милорд. Она шибательная.

Похоже, Глостер тут окончательно обезволел и дал мне провести себя в городок за стенами. Шел он мелкими шаткими шажочками. У длинной фахверки, которую я принял за гарнизонную казарму, меня окликнули. Я поднял голову и увидел Курана — капитана Лира. Он стоял под козырьком и махал нам рукой. Мы подошли и вжались в стену, чтоб не лило сверху.

— Это никак граф Глостерский? — спросил Куран.

— Само собой, — молвил я. И рассказал капитану, что произошло в замке и на пустоши после нашей с ним последней встречи.

— Кровь Божья, две войны. А Корнуолл умер. Кто же командует нашими войсками?

— Госпожа, — ответил я. — Держись Реганы. План остается прежним.

— Нет, не остается. Мы даже не знаем, кто у нас враг — Олбани или Франция.

— Знамо дело. Но действуешь ты по-прежнему.

— Я б месячное содержанье отдал за то, чтоб направлять клинок, который ухайдакает ублюдка.

При упоминании о сыне Глостер опять взвыл:

— Да утопите же меня! Не могу я страдать долее! Дайте мне меч, чтоб я на него бросился и тем покончил с позором и страданьем навсегда!

— Извини, — сказал я Курану. — Он у нас нюня и плакса с тех пор, как ему вырвали глаза.

— Так перевязать же надо. Заволакивай его внутрь. Егерь по-прежнему с нами, а раны прижигать железом он умеет.

— Положьте же конец моим мукам! — выл меж тем Глостер. — Покоряться пращам и стрелам яростной судьбы мне больше невтерпеж…[272]

— Милорд Глостер, не будешь ли ты добр, во имя опаленных пламенем яиц Святого Георгия, пожалуйста, на хуй заткнуться?

— Жестковато ты с ним, нет? — рек Куран.

— Чего? Я же сказал «пожалуйста».

— Все равно.

— Прости, старина Глостер. Какая шляпа славная![273]

— Нет на нем шляпы, — педантично молвил Куран.

— Слепой же. Если б ты ничего не сказал, он бы ходил и радовался своей клятой шляпе.

Граф завелся по новой:

— Сыновья мои мерзавцы, а у меня нет даже шляпы! — Не похоже было, чтоб он намеревался умолкнуть в ближайшее время, но Харчок, к счастью, запечатал ему уста своей лапищей.

— Спасибо, дружок. Куран, у тебя пожрать не отыщется?

— Само собой, Карман, хлеба и сыра — сколько унесете, а кто-нибудь из моих людей, глядишь, и флягу вина вам раздобудет. Его светлость снабдил нас довольствием весьма щедро, — добавил он ради Глостера. Старик забился в хватке моего подручного.

— Ох, Куран, ну вот он опять из-за тебя. Давай скорее, будь любезен. Нам надо найти Лира и двинуться к Дувру.

— Дувр, значит? Вы с Францией стакнетесь?

— Ну да — с этим окаянным королем Пижоном, лягушатником, прозванным в честь обезьянки, с пижоном, крадущим чужих жен… С кем есть, с тем и стакнемся.

— Тебе, я мыслю, он по нраву?

— Ох, да отвянь ты, капитан. Ты только проследи, будь добр, чтобы отряд, за нами посланный Реганой, нас не настиг. Сам не бунтуй, а двигайся на восток к Дувру, затем на юг. А я поведу Лира сперва на юг, а затем на восток.

— Давай я пойду с тобой, Карман. Королю потребно больше охраны, чем могут дать два дурака и слепец.

— С королем еще старый Кай. А ты послужишь ему лучше, если выполнишь сей замысел. — Не совсем, правда, но подчинился бы он долгу, считая своего командира дураком? Очень вряд ли.

— Ну тогда ладно. Пойду вам за едой, — сказал Куран.

У лачуги под дождем стоял голый Том Бедламский, все такой же малахольный. Он гавкал.

— Этот гавкающий парняга — голый, — заметил Харчок, на сей раз не принося никакой дани Святому Очевидцу: мы все же шли со слепым.

— Знамо дело, но вопрос в том, гол ли он, потому что гавкает, или гавкает, потому что гол, — рек в ответ ему я.

— Я есть хочу, — промолвил Харчок: разум его не справлялся с дилеммой.

— Б?дный Томъ продрогъ. Томи прозябъ[274]. Нечистая сила кусаетъ мн? спину. Вотъ теперь нечистая сила терзаетъ б?днаго Тома голосомъ соловья[275], — произносил бедламский бедолага между приступами лая. Я впервые разглядел его при свете дня и почти чистым — и поразился до глубины души. Без слоя грязи он выглядел знакомо. Очень знакомо. Сказать вам правду, Том из Бедлама был не кто иной, как Эдгар Глостерский, законный графский сын.

— Том, ты зачем здесь?

— Б?дный Томъ… Старый рыцарь Кай велел мне стоять на дожде, покуда не очищусь я и не перестану смердеть.

— А гавкать и говорить о себе в третьем лице тоже он велел?

— Н?тъ, выходит, это я сам придумал.

— Выходит. Даже голос твой другой, и речь как будто чище и складнее[276]. Ладно, иди под кровлю, Том. Помоги Харчку с этим старцем.

Том впервые глянул на Глостера, глаза его расширились — и он рухнул на колени.

— Это онъ! мой отецъ![277] — прошептал бедняга. — Кровавоглазый… О судьбина! О мир! Когда бы превратностью своей ты нам не становился ненавистен, мы жили бы не старясь[278].

Я положил руку ему на плечо и тоже шепотом сказал:

— Крепись, Эдгар, отцу теперь потребна твоя помощь.

Глаза его при этих словах вспыхнули ясностью — точно сознание окончательно вернулось к нему. Он кивнул, встал и взял графа за руку. «Безумец поведет незрячих».

вернуться

267

Там же, пер. М. Кузмина.

вернуться

268

Там же, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

вернуться

269

Там же, пер. Б. Пастернака.

вернуться

270

Парафраз реплики третьего слуги, «Король Лир», акт III, сц. 7, пер. О. Сороки.

вернуться

271

Шавкины бейцы — разг., песьи ятра. — Прим. автора.

вернуться

272

Парафраз монолога Гамлета, «Гамлет», акт III, сц. 1, пер. М. Лозинского.

вернуться

273

Реплика Лира, «Король Лир», акт IV, сц. 6, пер. Б. Пастернака.

вернуться

274

«Король Лир», акт III, сц. 4, пер. П. Каншина.

вернуться

275

«Король Лир», акт III, сц. 6, пер. П. Каншина.

вернуться

276

Реплика Глостера, «Король Лир», акт IV, сц. 6, пер. О. Сороки.

вернуться

277

«Король Лир», акт IV, сц. 1, пер. П. Каншина.

вернуться

278

Там же, пер. О. Сороки.