Дурак - Мур Кристофер - Страница 58

58

В подземелье эхом раздались шаги. Я поднял голову — в свете факелов в темнице возник Эдмунд.

Пнул одного бесчувственного стража, оглядел всех так, словно только что обнаружил, что ему в «Уитабикс» мартышка надрочила[328].

— Вот незадача-то, а? — молвил он. — Полагаю, тогда мне придется тебя самому грохнуть.

Он нагнулся и стащил со спины одного стража арбалет, вставил ногу в стремя и взвел тетиву.

АНТРАКТ(За кулисами с актерами)

— Карман, мерзавец, ты загнал меня в комедию.

— Ну, кое для кого она — она.

— Увидев призрака, я решил, что трагедия нам обеспечена.

— Знамо дело, куда ж без окаянного призрака в трагедии.

— Но тут ошибочное опознание, вульгарность, мелкотемье, нехватка мыслей — не может быть, что это не комедия. Я для комедии не одет, я весь в черном.

— Да и я, однако вот они мы оба.

— Значит, это комедия.

— Черная комедия…

— Так и знал.

— По крайней мере, для меня.

— А вообще трагедия?

— Окаянный призрак же предвещал, нет?

— А неуместные трах и дрочба?

— Блистательный обманный маневр.

— Ты меня за дурака держишь.

— Извини, но нет. В следующей сцене тебя ждет сюрприз копейщика.

— Значит, меня убьют?

— К вящему довольству публики.

— Еть с маком!

— Но есть и хорошие вести.

— Ну?

— Для меня это по-прежнему будет комедия.

— Господи, ну ты и докука.

— Должна быть пьеса крайней, не актеры, старина. Давай-ка подержу тебе занавес. У тебя были какие-то планы на тот серебряный кинжал? На после того, как тебя не станет, то есть?

— Окаянная комедь…

— Трагедии всегда оканчиваются трагедией, Эдмунд, а жизнь меж тем продолжается, нет? Зима усобиц наших неизбежно обратится в блистательную весну новых приключений[329]. Опять же — не для тебя.

— Я никогда не убивал королей, — промолвил Эдмунд. — Как считаешь, я прославлюсь?

— Твои герцогини тебя милостями не осыплют, если ты убьешь их отца, — сказал я.

— А, эти… Как и стража, обе вполне мертвы, я боюсь. На военном совете перед битвой изучали карты, выпили вина — и обе рухнули с пеной у рта. Жалко.

— Стража-то не мертва. Их просто опоили. Придут в себя через день-другой.

Он опустил арбалет.

— Так и госпожи мои лишь спят?

— О нет, вот они-то как раз вполне мертвы. Я дал каждой по два пузырька — в одном настой целебных трав[330], в другом вода. Всю снотворную отраву Кутырь извела на стражу, поэтому на несмертельную замену пошел бренди. Если бы кто-то из сестер решил явить к визави милосердие, по крайней мере одна осталась бы жива. Но, как ты сам выразился, жалко.

— Отлично ты все разыграл, дурак. Но я все равно должен броситься к ногам королевы Корделии и просить у нее пощады — пусть знает, что в этот кошмарный сговор меня вовлекли супротив моей воли. Может, удастся сохранить титул и земли Глостеров.

— Мои дочери? Мертвы? — сообразил вдруг Лир.

— Ох, закрой хлебало, старик, — сказал Эдмунд.

— Они годные были, — печально вымолвил Харчок.

— А если Корделия узнает, что ты на самом деле натворил? — осведомился я.

— Что и подводит нас к нынешней кульминации, нет? Ты уже не сможешь рассказать Корделии, что произошло.

— Корделия, единственная верная мне дочь! — взвыл Лир.

— Да заткнись же ты на хуй! — рявкнул Эдмунд. Снова поднял арбалет и прицелился сквозь прутья решетки в Лира. Но вдруг отступил на шаг и, похоже, сбил себе прицел — из груди его с глухим стуком вдруг пророс мой метальный кинжал.

Эдмунд опустил арбалет и посмотрел на рукоять.

— Ты же сказал — сюрприз копейщика.

— Сюрприз, — ответил я.

— Ублюдок! — рыкнул ублюдок. Вновь изготовил арбалет для стрельбы, нацелив его уже на меня, но второй кинжал я отправил ему в правый глаз. Тетива сделала «памм», и тяжелая стрела с треском отрикошетила от потолка, а Эдмунд крутнулся на месте и рухнул на груду стражи.

— Шибенски, — выдохнул Харчок.

— Тебя вознаградят, шут, — молвил Лир. Голос его был хрипл от крови. Король закашлялся.

— Ничего не надо, Лир, — ответил я. — Ничего.

И тут в темнице раздался женский голос:

— Воронам на башнях Скоро жрать дадут: Эдмундом повеяло — Слюнки у них текут.

Призрак. Она стояла над телом Эдмунда за решеткой, несколько более эфемерная и менее телесная, чем в последний раз. Склонившись, оглядела мертвого ублюдка, затем подняла голову и ухмыльнулась. Харчок захныкал и попробовал спрятать голову за седой гривой Лира.

А король старательно отмахивался от нее, но призрак проплыл сквозь решетку и утвердился перед королевским носом.

— Ай-я-яй, Лир, папу своего замуровал, а? Не стыдно?

— Не мучь. Оставь в покое, дух, меня[331].

— И маму своей дочки замуровал, ай-я-яй, — не унимался призрак.

— Она была мне неверна! — вскричал старик.

— Неправда, — сказал призрак. — Верна.

Тут я сел на каменные плиты пола. В голове у меня воцарилась необычайная легкость. От убийства Эдмунда и так подташнивало, но это…

— Затворница в Песьих Муськах была твоей королевой? — спросил я. Мой собственный голос звучал в ушах где-то очень далеко.

— Она была колдунья, — ответил Лир. — И путалась с моим братом. Я ее не убивал. Я бы не смог этого вынести. Я заключил ее в йоркширский монастырь.

— Когда ее замуровали, ты, считай, убил ее! — закричал я.

Лир отпрянул, ведь я сказал правду.

— Она была неверна, она и там спуталась с местным мальчишкой. Я не мог вынести, что она с другим.

— И ты приказал, чтобы ее замуровали живьем.

— Да! Да! А мальчишку повесили. Да!

— Гнусное чудовище!

— И сына мне она к тому ж не подарила. А я хотел сына.

— Она подарила тебе Корделию, твою любимицу.

— И она была тебе верна, — сказал призрак. — Пока ты не изгнал ее.

— Нет! — Старый король опять попытался разогнать призрака руками: — Ты — дух, я знаю. Когда ты умерла?[332]

— Еще как верна. Да и сын у тебя был. Уж много лет, как есть.

— Не было у меня сына.

— Еще одну сельскую девчонку взял силой — у другого поля боя, на сей раз в Иберии.

— Ублюдок? У меня есть побочный отпрыск?

Я заметил, как в холодных ястребиных глазах Лира засветилась надежда, и мне захотелось выбить ее оттуда — как Регана лишила зрения Глостера. Я вытянул из ножен последний кинжал.

— Да, — ответил призрак. — У тебя сын был все эти годы, и ты сейчас лежишь в его объятьях.

— Что?

— Самородок — сын твой, — подтвердил призрак.

— Харчок? — спросил я.

— Харчок? — спросил Лир.

— Харчок, — сказал призрак.

— Па-па! — сказал Харчок. И обнял своего новообретенного папашу так, что вывернулись стариковские руки. — Ой, па! — Затрещали кости, тошнотворно засвистел воздух, вылетающий из влажных сокрушенных легких. Глаза Лира выпучились, а пергаментная кожа стала синеть. Харчок оделил его сыновней любовью за всю жизнь сразу.

Когда сипеть из старика перестало, я подошел к Харчку, отцепил его руки и уложил голову Лира на пол.

— Отпусти его, парнишка. Пусть полежит.

— Па? — поинтересовался Харчок.

Я закрыл стариковские хрустально-голубые глаза.

— Он умер.

— Дрочила! — каркнул призрак. И сплюнул — пузыриком призрачной слюны, что вылетел мотыльком и упорхнул вместе с ветром.

Тогда я встал и развернулся всем корпусом к призраку.

— Ты кто? Какую мерзость сотворили с тобой? И нельзя ли ее растворить, чтобы ты наконец обрела покой? Ну, или по крайней мере съеблась куда-нибудь и никому больше не докучала своими эфирными членами?

вернуться

328

«Уитабикс» — британские пшеничные батончики из спрессованных хлопьев такого вкуса и консистенции, что, по общему убеждению, мартышкина дрочка их сильно улучшает. — Прим. авт.

вернуться

329

Парафраз реплики Глостера, «Ричард III», акт I, сц. 1, пер. Г. Данилевского.

вернуться

330

«Король Лир», акт IV, сц. 4, пер. М. Кузмина.

вернуться

331

Парафраз реплики Кента, «Король Лир», акт V, сц. 3, пер. Б. Пастернака.

вернуться

332

«Король Лир», акт IV, сц. 7, пер. Б. Пастернака.