Саммерленд, или Летомир - Чабон Майкл - Страница 66

— Не думаю, что у нас получится, — сказал Этан.

— Я и сам не думаю, но попытаться надо. У нас есть Щепка, а это уже кое-что. Ты молодец, что удержал ее, поросенок. Особенно если учесть… то, что ты видел. Надо держаться и дальше — это самое главное.

— Пройдисвет… тот Плоский Человек — правда мой отец?

Лис раскурил свою костяную трубку и выпустил дым.

— Боюсь, что да. Я всячески старался этому помешать, потому что твой отец был… потому что он хороший человек. Он пожалел меня, когда я попал в переплет, и сделал все возможное, чтобы меня выручить. Но когда такой ум, как у него, начинает разгадывать одну из задачек Койота, простофиля вроде меня мало что может поделать. Он перестал есть, перестал разговаривать. А потом как-то повернулся спиной, и я увидел… — лис вынул изо рта трубку, — то же, что видел ты.

— Не хочу я ждать до утра, — сказала Дженнифер Т. и встала. — Надо делать что-то прямо сейчас.

— Да уж чувствую, — вздохнул лис. — От тебя точно жаром пышет.

— Сидеть тут нет смысла. Он все равно знает, где мы. И может прийти за нами.

— Не обязательно. Койоту нужно все и сразу, но порядка в его действиях нет. Он вполне способен забыть про нас, пока занимается этим своим шлангом.

— Я тоже кое-что знаю про Койота, — сердито выпалила Дженнифер Т. — Бывает, что его собственные дела обходят его с другой стороны и кусают в зад.

— Да, верно. Но сейчас темно, а нас мало, и силы у нас на исходе…

— Иногда Койота можно побить, — медленно произнесла Дженнифер Т. (Этан прямо-таки чувствовал, как формируются мысли в ее голове), — играя по его же правилам. Так. Ладно.

— Дженнифер Т., ты чего?

— Ты чего, поросенок?

Зашуршали друг о друга штанины джинсов, закачались ветки, и стало тихо — только машины продолжали идти по одной из дорог Середки. Дженнифер Т. скрылась в Терниях при тусклом свете месяца.

— Куда это она? — недоумевал Этан. — Обратно, что ли? Зачем?

— Я пойду за ней, а ты оставайся. Лежи тихо, поросенок, и помни: две трети теней, которые ты видишь, это не настоящие тени.

И лис следом за Дженнифер Т. устремился обратно в лагерь Койота.

Этан боролся со сном, как мог. В этой борьбе ему помогали подозрительные шорохи в кустах и неотступная картина того, во что превратился его отец. Но понемногу он начал сдавать. Нет-нет, не спи, говорил он себе, но голова упорно падала на грудь, и в ней пересыпался черный песок. Потом ему послышался звук, который он сначала принял за голос одинокой, летающей в ночи птицы. Тревожный, прерывистый звук — плач Ла Ллороны.

Она была совсем близко. Этан весь покрылся мурашками то ли от страха, то ли от желания увидеть ее. Он поднялся с такой готовностью, что ни тогда, ни после так и не понял, во сне все это происходило или наяву.

Он шел куда-то — не в Середку и не назад к Зеленому Ромбу, а по Терниям, пробираясь между острыми шипами. С ним творилось нечто удивительное. Слыша, как плач становится все ближе, все громче и надрывнее, он не чувствовал больше ни голода, ни усталости — только жалость к этой женщине, обреченной скитаться по пустынным местам Миров.

В зарослях появился еще один просвет — илистая отмель, по которой протекал сверкающий при луне ручей. Ла Ллорона в истрепанном белом платье стояла у самой воды. Этан, сразу узнав ее, бросился к ней, и она приняла его в прохладные, мягкие объятия.

— Мальчик мой. Родной мой сыночек.

— Мама. Мамочка.

Она больше не плакала, хотя эхо рыданий еще сотрясало время от времени ее хрупкое тело. Он чувствовал сквозь кожу ее косточки, как в то время, когда она умирала в больнице Колорадо-Спрингс — легкие, полые ангельские косточки. От этого воспоминания и оттого, что он снова обнимал ее и слышал ее голос, сердце Этана переполнилось так, что все его зажившие было раны открылись заново. В этот миг жизнерадостный, оптимистичный по натуре Этан впервые почувствовал, как плоха и несовершенна жизнь. Как ни украшай ее шумом и пестротой Всякого-Разного, Ничто всегда найдет трещину, чтобы просочиться наружу. Мистер Фельд был прав, сравнивая жизнь с бейсболом: она полна потерь и ошибок, промахов и неверных подач; даже чемпионы в этой игре проигрывают почти не реже, чем выигрывают, и даже лучшие отбивающие вылетают в семидесяти случаях из ста. Койот тоже прав, что хочет ее уничтожить и сделать счет нулевым.

— Я еще маленький, — сказал Этан — то ли себе, то ли матери, то ли миру, который отнял ее у него.

— Отпусти ее, мой мальчик, — сказала Плачущая. — Отпусти.

Гладя его по голове, она осторожно взялась другой рукой за биту. Стертая ладонь Этана перестала болеть, и пальцы, так долго сжимавшие дерево, ослабели. Бита выскальзывала из них так плавно, так легко…

— Сейчас отпущу, — сказал Этан.

И тогда случилась очень странная вещь: Ла Ллорона, скорбящий дух Дальних Земель, улыбнулась.

А Узел, этот упорный Узел, не позволяющий ни убрать себя, ни забыть о себе, впился в опухшую ладонь Этана. Он пришелся на особо чувствительное место, и Этан завопил. Вместе с воплем с его глаз, как говорится в сказках, упала пелена. Он моргнул и увидел, что его обнимает призрак, пахнущий пылью и ветхими лохмотьями. И вместо лица у этого призрака бледная маска, сквозь которую просвечивает череп. Этан снова схватился за биту и в самый последний момент выхватил ее у Ла Ллороны. Та завизжала и протянула скрюченную костлявую руку к его волосам.

— Нет! — крикнул он. — Ты не она!

Горе от потери матери вернулось к нему, заняв свое привычное место. Оно было частью его жизни, частью истории Этана Фельда, частью мира, где случаются самые разные истории: и трагические, и счастливые — и это, в общем-то, правильно. Память о докторе Виктории Джин Куммерман-Фельд — это Нечто, такое же стойкое, как яйцо ходага: никакое Ничто не может испортить ее и тем более растворить.

— Прочь! — крикнул он, замахнувшись битой. — Не то я расколю тебя, как глиняный кувшин.

Ла Ллорона не издала ни звука, словно все ее слезы наконец-то иссякли. Она парила в нескольких дюймах над землей, глядя сверху на Этана, и ему снова померещилось в ее мерцающей маске лицо матери. Лицо выражало бесконечный укор, и Этан пошатнулся от сознания, что потерял ее снова и теперь уже навсегда. Потом приведение отступило назад и скрылось в лесу.

Дженнифер Т. бежала долго, но на подступах к Зеленому Ромбу ей пришлось замедлить бег. В ночи гремела железная музыка, создаваемая молотками, лопатами, велосипедными цепями и машинными люками. В Терниях горели костры, которые Дженнифер Т. старательно обходила. Гогот сидящей у костров Рати напоминал не то лай своры собак в тугих ошейниках, не то птичий базар. Дженнифер Т., ступая с носка на пятку и сдерживая дыхание, благополучно пробралась мимо огней и вышла на Зеленый Ромб. На зимомирской стороне гудела катушка, с которой разматывался, уходя в Колодец, чудесный шланг мистера Фельда. На склонах Летомира тоже горели костры, громыхала музыка. По деревьям метались тени пляшущих серошкуров и прочих тварей. Интересно, для чего эти гадкие созданьица способствуют Койоту, который их же и собирается уничтожить? Если Койот все-таки добудет Щепку, она, когда весь мир растворится и станет Ничем, только его одного и выдержит. Но потом Дженнифер Т. вспомнила, что серошкуры — это бывшие феришеры, а скрикеры — просто изобретение Передельщика, гибрид гоблина с машиной. Может, сейчас они пляшут не от злого торжества, а от радости, что скоро их жалкой жизни придет конец.

За четвертой, правой, стороной Ромба стояла глубокая тьма. Порой ее озаряли вспышки, но это были всего лишь отражения горящих в Летомире костров. Там находилось Сияние, навеки запечатанное каким-то хитрым заклятьем Койота, которое он то ли не мог, то ли боялся снять. Да и зачем ему, раз все скоро кончится так или иначе?

Трудно было представить себе, что некто столь могущественный и хитрый, как Койот, может чего-то бояться, но Дженнифер Т., стоя посреди Зеленого Ромба, с безошибочной уверенностью почувствовала, что это действительно так. Он разорил Яблоневый Сад, вытоптал всю Проталину, осквернил воды самого Колодца, позволил своим приспешникам разбить лагерь в колючих зарослях Середки. Но Зеленый Ромб остался нетронутым. Он лежал, раскинувшись во все стороны, и его густая трава под луной блестела от росы. Хотя Сияние и запечатано, в мире, на этом травянистом поле, есть еще сила, которой Койот боится.