Живой металл - Хайнлайн Роберт Энсон - Страница 91

— Может, это новое оружие?

— Ха! Вы думаете, китайцы, к примеру, в состоянии снабдить нас водой в таком виде? — он взял маленький шар.

— Кто же тогда?

— Не знаю. Называйте их, если хотите, марсианами; это вполне подходящее объяснение.

— В каком смысле подходящее?

— Все зависит от того, думают ли они так же, как люди. Очевидно, нет. Но они явно не животные, потому что весьма разумны. Разумнее, чем мы. Марсиане.

— Почему вы считаете этих Х-существ марсианами? Может, это все же люди; просто они знают гораздо больше нас. Новое технологическое чудо?

— Правомерный вопрос, — ответил Грейвс, ковыряя ногтем в зубах. — Постараюсь ответить. Потому что мы знаем о великих ученых почти все: и где они находятся, и что делают. Такой прогресс невозможно держать в тайне, его невозможно достичь быстро. Мы видим с полдюжины вещей, которые находятся выше наших возможностей, сотни ученых должны годами работать, чтобы хотя бы объяснить все это. Нас окружают следы нечеловеческой техники и науки. Конечно, если вы предпочитаете верить в безумного ученого или секретную лабораторию, то я не могу вам запретить. Но думаю, что отсюда выудишь разве что сюжет для воскресного приложения.

Билл Айзенберг помолчал, обдумывая слова Грейвса в свете собственного опыта.

— Вы правы, доктор, — согласился он наконец. — Когда мы спорим, вы чаще всего оказываетесь правы. Это, должно быть, марсиане. Я имею в виду форму разумной жизни, развившуюся не на Земле.

— Весьма возможно.

— Весьма возможно? Но вы только что сами это сказали!

— Нет, я только сказал, что это подходящее объяснение.

— Но если отбросить невозможное, то так и окажется!

— Отбрасывать невозможное — не самый лучший метод.

— Но чем же еще они могут быть?

— Гм. Мне трудно так, сразу, сформулировать. Для нашей гипотезы, пожалуй, есть определенные основания психологического характера.

— Какие?

— Наши неизвестные обращаются со своими пленниками совсем не так, как обращались бы люди. Подумайте над этим…

Они много беседовали и не только о неизвестных существах, хотя в конце концов любой разговор сводился к ним. Грейвс объяснил Биллу, как оказался в водяной колонне и как его засосало вверх. Этот рассказ, из которого Билл многое не понял, сильно его взволновал. Он посмотрел на своего старого обессиленного друга и ощутил острую жалость.

— Доктор, вы выглядите не лучшим образом.

— Это пройдет.

— Путешествие в водяной колонне тяжело вам далось. Такие трюки не для вашего возраста.

Грейвс пожал плечами.

— Пройдет, — повторил он, но Билл видел, что Грейвс просто бодрится. Старик чувствовал себя довольно скверно.

Они спали, ели, беседовали, потом снова спали… Бездеятельность, к которой Айзенберг привык в своем одиночестве, продолжалась теперь уже вдвоем. Только вот Грейвсу становилось все хуже.

— Доктор, мы должны что-нибудь сделать.

— Что сделать?

— Все, на что мы способны в этой ситуации. То, с чем мы столкнулись, представляет страшную угрозу для всего человечества. Мы не знаем, что сейчас происходит там, внизу, на Земле…

— А почему вы говорите «там, внизу»?

— Они же подняли вас в водяной колонне!

— Да, но я не знаю, куда меня поместили потом! Впрочем, продолжайте. Что вы хотите сказать?

— Мы не знаем, что произошло с человеческой расой. Может быть, огненные шары забирают людей массами, и никто не знает, как с ними бороться. А мы оба что-то знаем о чужаках, мы должны бежать и сообщить всем. От этого может зависеть все будущее. Может быть, есть какой-то способ с ними совладать.

Айзенберг закончил свою речь, и Грейвс молчал так долго, что Биллу показалось, будто он ляпнул какую-то чушь. Но Грейвс был с ним согласен.

— Я думаю, вы правы, Билл. Все это весьма вероятно и накладывает на нас обязанности по отношению ко всем людям. Я знал это задолго до того, как мы попали в эту мышеловку, но у меня не было достаточных оснований поднимать тревогу. Вопрос вот в чем: каким образом мы можем отправить наружу предупреждение?

— Мы должны вырваться!

— О!

— Должен быть какой-нибудь способ.

— Вы можете предложить что-нибудь конкретное?

— Возможно. Мы не смогли найти выход, не смогли найти вход, но он все же должен быть. Нас как-то запихнули сюда, как-то снабжают пищей и водой… Однажды я решил не спать подольше, чтобы посмотреть, каким образом это происходит, но потом заснул…

— Я тоже.

— Но теперь нас двое и мы, наверное, сможем что-нибудь узнать, сменяя друг друга.

— Стоит попробовать, — согласно кивнул Грейвс.

Они не могли расписать свои вахты, просто каждый бодрствовал до тех пор, пока не уставал так, что больше не мог выносить; тогда он будил другого. Но ничего не происходило. Пища подходила к концу, а новой не появлялось. Они тщательно экономили свои водяные шары. Наконец, у них остался только один шар, который они так и не выпили, потому что каждый настаивал, чтобы оставить его другому. А своих неведомых тюремщиков они так и не увидели.

Неизвестно, сколько прошло времени — но, конечно, много, невыносимо много — и Айзенберг забылся в обморочном сне. Его внезапно разбудило прикосновение. Он вскочил и непонимающе заморгал спросонья.

— Кто? Что? Что случилось?

— Я, должно быть, задремал, — подавленно сказал Грейвс. — Мне очень жаль, Билл.

Айзенберг посмотрел туда, куда указывал Грейвс.

У них снова была пища и вода.

Они не стали возобновлять эксперимент — было совершенно ясно, что тюремщики не собирались вручать им ключ от камеры, они, несомненно, были достаточно разумны, чтобы поймать их на такую простую хитрость. Кроме того, Грейвс был явно болен, и Айзенберг не отважился предложить ему долгую и изнуряющую голодовку.

С другой стороны, сами они не могли найти ключ к своей камере. Голый человек — весьма беспомощное существо. Если у него нет никакого материала, чтобы изготовить инструменты, он мало что может. Айзенберг поменял бы свою бессмертную душу на алмазный бур, ацетиленовый резак или даже на старое ржавое зубило — без инструментов у него были такие же шансы на освобождение, как у двух его золотых рыбок, Клео и Патры, на бегство из аквариума.

— Доктор.

— Да, сынок?

— Мы взялись за дело не с того конца. Мы знаем, что существуют неизвестные разумные существа и должны попытаться установить с ними контакт, а не планировать бегство.

— А как?

— Не знаю, но должен же быть способ.

Но если даже такой способ и был, они не могли извлечь его из своих мозгов. Даже если Билл считал, что тюремщики могут видеть и слышать своих пленников — как он мог передать им какую-то информацию? Словами или жестами? Могли ли эти «не люди» — безразлично, насколько они разумны — вообще понять символы человеческой речи без связи, без культурного фона, без картинок и таблиц? Ведь человеческая раса, при более благоприятных обстоятельствах совершенно беспомощна, когда речь заходит о языке других животных.

Что он должен делать, чтобы привлечь их внимание, вызвать у них интерес? Процитировать речь Линкольна в Геттисберге или фрагмент таблицы умножения? Или, если использовать жесты — будет ли язык глухонемых значить больше, чем семафорная азбука?

— Доктор!

— Что, Билл? — Грейвсу, по-видимому, стало хуже — в последние «дни» он почти не разговаривал.

— Почему мы здесь? Где-то в глубине сознания у меня все время гнездится чувство, что нас доставили сюда зачем-то. Чтобы сделать с нами что-то, или попытаться допросить. Но едва ли можно предсказать, каким образом они это сделают.

— Да, непохоже.

— Почему же тогда мы здесь? Для чего они нас кормят?

Грейвс долго молчал, потом ответил:

— Я думаю, они ждут, что мы будем размножаться.

— Что?!

Грейвс пожал плечами.

— Это же смешно!

— Конечно, но откуда им это знать?

— Но они же разумны?

Грейвс впервые за все «дни» усмехнулся:

— Вы знаете стишок Роланда Янга о Фло?