Рожденная для славы - Холт Виктория - Страница 67

Ах, Мария, думала я, ты в смертельной опасности. Понимаешь ты это или нет? В свое время мне пришлось пережить нечто подобное, поэтому-то я понимала, в каком сложном положении оказалась шотландская королева.

И все же существовала значительная разница. На сей раз речь шла о явном и преднамеренном убийстве, в деле же Эми Робсарт доказательств не было.

В доме, где остановился на ночлег Данли, произошел взрыв. Среди обломков дома нашли трупы самого Данли и его слуги. Оба были в ночных рубашках, оба мертвы, хотя ран на теле ни у того, ни у другого не было.

Объяснение напрашивалось само собой: сначала произошло убийство, а уже потом взрыв, призванный скрыть следы преступления.

Но злоумышленники просчитались — их преступный замысел обнаружился.

Кому же понадобилось избавиться от Данли? Естественно, королеве и ее любовнику Босуэллу.

И это было еще только начало.

Босуэлл вновь разъезжал верхом по улицам Эдинбурга, размахивая шпагой и вызывая на поединок любого, кто усомнится в его невиновности. Ничего не скажешь, злодею не отказать в смелости.

Состоялся суд, но Босуэлла, разумеется, признали неповинным в смерти короля. В приговоре так и говорилось: «Джеймс, граф Босуэлл, очищается от всякого подозрения в связи с умерщвлением короля».

Босуэлл вновь разъезжал по улицам Эдинбурга, вызывая на бой всякого, кто усомнится в справедливости вынесенного вердикта.

Никто не верил в его невиновность, но никто и не осмелился прямо об этом сказать.

Твое положение все опасней и опасней, Мария, думала я. Вспоминала ли она в эти дни обо мне, задумывалась ли о том, как повела себя я, когда жену моего Роберта обнаружили мертвой у подножия лестницы? Если Мария не извлекла урока из моего опыта, значит, она просто глупа. Ей бы проявить мудрость и хладнокровие, но разве королева Шотландская когда-либо отличалась этими качествами?

Она окончательно поставила крест и на своей жизни, и на своей короне, когда вышла замуж за Джеймса Босуэлла.

А ведь он даже не был свободен! Леди Босуэлл считалась добродетельной, благочестивой женщиной, и новоиспеченный король должен был сначала развестись с ней, а потом уже жениться на Марии.

Разумеется, Босуэлл добился развода, и Мария отдала ему свою руку. Весь христианский мир, в котором полным-полно прелюбодеев, отравителей и заговорщиков, в ужасе воздел руки и безжалостно заклеймил эту несчастную женщину, обладавшую небольшим умом, но любвеобильным сердцем.

Даже ближайшие родственники, французские Гизы, отвернулись от Марии. Екатерина Медичи публично объявила, что возмущена и потрясена поведением своей бывшей невестки. Думаю, французская королева-мать получила особое удовлетворение, поскольку всегда ненавидела Марию. Филипп Испанский хранил презрительное молчание. Я же испытывала к Марии искреннюю жалость.

Подумать только, и эта слабая глупая особа мечтала занять мое место и стать королевой Англии!

Шотландские лорды взбунтовались. Они отняли у королевы маленького Якова и передали его на попечение графа и графини Марр. Королеве и Босуэллу пришлось выступить против мятежников во главе войска. У Карберри-хилл Мария сразилась с собственными подданными и потерпела сокрушительное поражение.

Мысленно я была рядом с ней, хотя мне в жизни не доводилось переносить подобных унижений. Какие бы удары судьбы на меня ни обрушивались, со мной всегда была любовь народа. Если бы я лишилась ее, это было бы равносильно потере собственной души. Мария же заслужила гнев и презрение своих подданных. Не знаю, сожалела ли она о браке с Босуэллом, о том, что принесла в жертву страсти свою честь. Плененную королеву с позором везли по улицам Эдинбурга, а толпа осыпала ее оскорблениями: «В костер шлюху! В костер! Смерть мужеубийце!»

Я представляла себе ее, грязную, оборванную. Много ли осталось от ее красоты, которую так воспевали поэты?

Королеву заперли в доме эдинбургского прево, а за оградой всю ночь бушевала чернь. Я так и видела красное пламя факелов, забившуюся в угол Марию, льющую слезы по утраченному величию.

Королева стала пленницей собственного народа, ее заточили в замок Лохлевен, но там она сумела очаровать юного Дугласа, и он устроил ее побег.

У королевы осталось достаточно верных подданных, чтобы собрать новое войско. Последовала битва при Лэнгсайде и неминуемое поражение. Мария вновь обратилась в бегство. Теперь в Шотландии ей не найти убежища, и тогда она приняла очередное отчаянное решение, как всегда, не слишком мудрое. Правда, мне на ее опрометчивость жаловаться не пришлось.

Оставшись почти без друзей, Мария долго колебалась, куда ей бежать — в Англию или во Францию.

Французские родственники Марии были ею недовольны; королева Екатерина не скрывала своей враждебности. Таким образом, ничего хорошего во Франции изгнанницу не ждало. Оставалась Англия. Туда Мария и направила свои стопы. Глупая женщина, неужто она думала, что я все забыла — и про герб Англии, которым она украсила свой щит, и про титул, который Мария хотела у меня украсть?

Она не знала ни жизни, ни людей, слишком доверившись поэтам, превозносившим ее красоту, и вообразив, что имеет право на поступки, которые никогда и никому не прощают.

Я испытала крайнее возбуждение, когда граф Нортумберленд сообщил мне, что Мария пересекла английскую границу. Приют ей дал некий сэр Генри Кервен, владевший небольшим замком в деревеньке Уоркингтон. Затем граф при- гласил высокую гостью переселиться к богатому купцу Генри Флетчеру, проживавшему в городке Кокермаут. К себе Нортумберленд Марию пригласить не мог, ибо его замок пустовал. Граф рассудил, что шотландская королева может пока пожить у Флетчера, а там из Лондона поступят инструкции, и тогда будет ясно, как вести себя с беглянкой дальше.

Мария написала мне письмо, в котором именовала меня «дорогой сестрицей» и умоляла о помощи.

«Заклинаю вас прислать за мной как можно скорее, — писала она, — ибо я пребываю в самом жалком состоянии, неподобающем не то что королеве, но даже простой дворянке. Я бежала из своей страны налегке, в одном-единственном платье…» (Должно быть, невыносимое испытание для модницы, привыкшей щеголять изысканными нарядами.) «… Хотела бы лично рассказать вашему величеству о постигших меня несчастьях, дабы утешиться вашим состраданием. Позвольте мне прибыть к вашему двору…» (Ах, теперь тебе нужно сострадание! Раньше, сколько мне помнится, ты мечтала о моей короне!) «…Молю Господа, чтобы Он даровал вам долгую и счастливую жизнь, а мне — терпение и утешение, в коем я так нуждаюсь».

Подписано: «Ваша верная и любящая сестра, кузина и беглая пленница Мария».

Я показала письмо Сесилу. Он старался сохранить невозмутимость, но я видела, что министр взволнован не меньше, чем я.

— Сестры Грей сидят под замком, — сказала я. — Графиня Леннокс — в Тауэре. А теперь к нам прибыла и Мария Шотландская.

— Это Господь отдал ее в руки вашего величества, — медленно произнес Сесил.

— Нет, не Господь. Мария приехала сама. Как поступить с ней?

— От шотландцев она сбежала…

— Да, теперь она моя.

Сесил кивнул и заметил:

— Но она умоляет вас о встрече.

Я покачала головой:

— Нет-нет, сейчас не время. Ее примут с почестями, подобающими королеве, но пусть все знают, что я не приму эту женщину до тех пор, пока она не очистится от обвинения в убийстве. Судя по тому, что нам сообщали, она повела себя так, как добродетельные женщины не поступают: взять хотя бы ее брак с Босуэллом, когда тело ее законного супруга еще не остыло. Нет, королева и девственница не может принимать у себя подобную особу. Я ведь должна подумать и о собственной репутации.

Сесил иронически улыбнулся. Должно быть, вспомнил историю Эми Робсарт, к смерти которой я, по мнению многих, имела самое непосредственное отношение.

Нет, я не желала видеть Марию, выслушивать ее жалобные речи, а главное — зачем мне нужно, чтобы при дворе появилась такая красивая интригующая соперница?