Инженю, или В тихом омуте - Ланская Ольга - Страница 67

— О, вы же знаете, о присутствующих не говорят. — Она закатила привычно глаза, понемногу начиная возвращаться к себе прежней. Жутко благодарная ему за то, что он своими вопросами помогает ей вылезти из ямы, до краев заполненной депрессией, страхом, унижением, паникой, отчаянием. — И это такой личный вопрос… Я бы ответила вам — но не здесь и не сейчас. Я провела кучу времени в ужасно отвратительном месте, я ненакрашена и некрасива, мне надо принять душ, и переодеться, и привести себя в порядок. Поверьте, я чувствую себя просто ужасно — и мне неудобно сидеть перед вами в таком виде и говорить на такие темы. Вы ведь понимаете, правда?

— Вот поговорим сейчас — займешься собой. — Он произнес это легко и обнадеживающе, без условий, оговорок или скрытых угроз. — Ты лучше выпей еще — и начнем.

— Но я готова. — Очередной глоток развязал все образовавшиеся внутри узлы, и голова чуть плыла, и она чувствовала себя немного лучше, и ей удавалось не думать о том, что мирный разговор с ним может закончиться для нее куда хуже, чем разговор на повышенных тонах с хамелеоном. — Мне с самого начала начинать?

— Да с начала не надо — если ты ментам правду говорила, с начала я и сам знаю. — Он не бахвалился, он сказал об этом, как о чем-то само собой разумеющемся. — Все, в общем, знаю — все, что они знают. Только вот что-то не верят они тебе…

— Увы! — Она подумала, не возмутиться ли, но вовремя спохватилась, грустно улыбнувшись. — Но, если честно, я их понимаю…

— То есть? — Он тоже улыбался, веселее, чем она, и по-прежнему смотрел на нее с интересом, и тон не изменился, только вот лицо застыло вмиг, выдавая произошедшую в нем перемену, тщательно маскируемую, в том числе и следующей невозмутимой репликой. — Ты о чем?

— Я хотела сказать — я бы сама не поверила, что можно быть такой дурой. — Она говорила тихо, переводя взгляд с его лица на бокал с коньяком и обратно. Не пытаясь изображать ни горе, ни тоску, ни отчаяние — это было бы слишком примитивно. — Мне надо было уйти оттуда, а я… Вам это покажется глупым, но я правда была в шоке. А потом телевидение — я их не видела даже, я просто возмутилась, когда этот начальник милицейский, который обещал меня посадить в тюрьму, сказал про несчастный случай. А они услышали и взяли у меня интервью. А я совсем не думала становиться свидетелем — оставила телефон милиции, а сама уехала к подруге. А там телевизор включила, и…

Он внимательно слушал, очень внимательно — он ждал чего-то такого. Признания, раскаяния, какой-то страшной тайны. Он вправе был рассчитывать на откровенность — и не только потому, что ее вытащил, но и потому, что был опаснее всех, с кем ей пока приходилось иметь дело. Хотя и верил, что она об этом не догадывается, — пока.

— Вы меня не поймете — вам это покажется ложью или жуткой тупостью, но… — Она прикурила не спеша, затягиваясь, мечтательно глядя поверх его головы куда-то вдаль. — Я так себе понравилась, я ведь себя в первый раз видела со стороны — в смысле не в зеркале. И это было так красиво, так здорово — и возбуждающе, я от самой себя возбудилась…

Брови его чуть вздернулись непроизвольно — значит, пока он ей верил. Может быть.

— Я подумала, что я такая красивая, сексуальная — и что это мой шанс. Что я всегда такая непрактичная и глупая. И мужчины этим пользуются. А мне уже двадцать три года, это много, и я скоро буду старая и не такая красивая, и… И никому не буду нужна — потому что рядом будут молодые…

Он молчал — хотя, наверное, не стоило рассчитывать, что он поспешно начнет возражать, успокаивая ее.

— И я себе сказала, что это мой шанс. — Она медленно выпустила дым, округляя губы, видя, как он смотрит на них, в образовавшуюся дырочку, такую соблазнительно круглую. — И я его должна использовать. И в этом нет ничего плохого. Тем более что я и ему помогу, тому, кого взорвали, — я ведь не знала сначала, кто он, да и какая разница, — и себе. Что меня наверняка кто-нибудь увидит — какой-нибудь режиссер или продюсер — и пригласит в кино или на телевидение или еще куда-нибудь…

— Ну вот и пригласили — на Никитины поминки. — В голосе была незлая усмешка, и она кивнула согласно.

— Я знаю, это глупо. Сейчас знаю. А тогда — телевидение, мои фотографии в газете, так здорово, так красиво. Я думала, обо мне все будут писать, и снимать будут все, я еще потом, может быть, и книгу об этом напишу — или даже фильм решат об этом сделать. И я стану известной и кучу денег заработаю. Глупо, правда? Она сделала паузу. Но он не среагировал — он явно хотел дослушать до конца. Он все еще чего-то ждал. Словно уже вспомнил, где ее видел, и, может, думал, что она вот-вот признается в том, что пыталась получить деньги с соратников покойного, предлагая им свою помощь.

— И когда потом мне звонить начал кто-то и машину сожгли — это нестрашно было, даже интересно — как в кино. А потом, когда эти появились — которые меня на кладбище возили, — уже было страшно. Но я не думала, что они мне сделают что-то плохое, — ведь получалось, что я им помогала. И еще я думала, что мне вот-вот позвонят откуда-нибудь и пригласят. Просто надо немного потерпеть, еще одно интервью дать, еще раз с телевидением связаться — и тот, кого я жду, мне позвонит или появится. Глупо, правда? Но ведь как красиво…

Она мечтательно это произнесла — на секунду забыв о нем, вдруг увидев себя в огромном фуршетном зале, окруженной людьми в смокингах и вечерних платьях, и стопку книг рядом с собой со своей фотографией на обложке, и очередь за автографами, и…

Он смеялся. Не тупо ржал, не во все горло хохотал — но негромко так смеялся, словно она его жутко рассмешила. Словно она ему рассказала анекдот или какой-то забавный случай. И наверное, это было хорошо, что она представила себя на мгновение великой писательницей-бестселлеристкой, забыв о нем, — потому что адресованный ему взгляд был полон искреннего недоумения и легкой обиды.

— Я знаю, вы мне тоже не верите, — констатировала спокойно, когда он замолчал наконец. — Но тогда… Тогда зачем вы меня… спасли?

— Да жалко стало. — Он чуть поморщился, когда запиликал мобильный, и нажал на какую-то кнопку, заставляя его умолкнуть. — Я тут искал тебя — побеседовать хотел, уточнить кой-чего. А человек мой близкий — оттуда, из ментовки, — мне вчера звонит, ну и рассказывает. Так, мол, и так, заперли свидетеля, прессуют, чтоб в отказ пошла. Говорят — не поймет, соучастие пришьем, потому что сверху уже давят так, что того гляди поувольняют всех. Ну я и пожалел. Сама, конечно, виновата — но все равно жалко. Мент на принцип пойдет, прессовать тебя начнет всерьез — а ты подпишешь еще бумагу какую, и все, привет горячий, им же доказательства особо не нужны. Ну так бы, может, и не сделали — ты ж такой шум подняла с газетами да телевидением, что, может, и побоялись бы, — но нервы бы попортили. По себе знаю — как-то полгода почти парился, убийство пришить пытались, хотя доказательств ноль, а…

Он вдруг осекся, умолкая, хмурясь, и ей показалось, что он недоволен собой — потому что сказал то, что, на его взгляд, говорить ей не следовало. И тут же улыбнулся, пряча недовольство.

— Что они там тебе предъявляли — что ты на кнопку нажала? Ну менты, ну артисты! Я так думаю, что это они тебе и звонили, и тачку спалили, и стреляли тоже — пугануть хотели, верили, что поймешь, спрячешься, а без тебя и дело замять втихую можно. А ты непонятливая оказалась. Ты б ментам сказала то, что мне сказала, — да они бы тебя сами в кино впихнули и на телевидение, лишь бы шуметь перестала. Человек мой говорит, что мент, который этим делом занимается, тебя ненавидит просто, боится, что из-за тебя обломается его карьера. Его в министерство переводить собирались — а тут ты. Ну а я как узнал — жалко тебя стало. Молодая, красивая, а в такое дерьмо влезла — надо, думаю, спасать…

— О, вы меня обманываете, — выговорила неуверенно, все время ожидая какого-то подвоха, какой-то фразы, которая покажет, зачем она ему нужна. — То есть вы мне помогли просто так — и…