Шестая печать - Ларионова Наталия - Страница 75

И вновь вокруг них были только бурые кустики на фоне барханов и такыров.

Теоретические выкладки, казавшиеся неопровержимыми в тихих московских кабинетах на практике подтверждения не находили. Тонны перевернутого песка, тысячи осмотренных образцов породы не принесли ни какого результата. Пройдя через пустыню от Самарканда до Аральского моря, экспедиция повернула к Кызыл-Орде, где должна была положить запасы и получить новые инструкции из НКО.

Благополучие экспедиции, длившееся целый год было нарушено возле одного из колодцев.

Банда, с которой они столкнулись, насчитывала десять человек, они очевидно возвращались в свое логово из очередного набега. Бой с бандитами длился около трех часов, но потом красноармейцы, прикомандированные к экспедиции, используя свой опыт, перебили бандитов.

Когда все закончилось, Сомов осматривал трофеи, отбитые в бою, обнаружил запасы еды, одежду и что удивительней всего связанного и брошенного как тюк молодого человека. Юноша был ужасно истощен.

Черты его лица несомненно принадлежали европейцу, однако одежда была в тонком жалостном состоянии, что по тем лохмотьям не возможно было определить ее принадлежность.

– Ага, еще один недобиток, – бросил комиссар экспедиции.

– Какой он недобиток – возмутился Сомов, – скорее пленник.

– Да откуда здесь взяться пленнику, ты сам подумай. Скорее уж не поделили что-то во и выясняли отношения между собой. Пристрелить его и вся печаль.

– Ты наган убери, не тебе решать.

Сомов унес юношу в уже поставленную палатку. Водой, принесенной солдатами, он как мог, умыл его, попытался напоить, но юноша был очень плох.

Наутро в палатку зашел комиссар.

– Товарищ начальник экспедиции, отдайте приказ людям собираться и двигаться дальше.

– Вы что не видите, у нас на руках больной он не перенесет дороги.

– Какой это больной – басмач не добитый. Помрет, значит, так ему и надо нянчиться с ним еще, лекарства на него переводить.

– Товарищ комиссар, я принял решение задержаться возле этого колодца на день, а если потребуется и больше.

– Вот что Сомов, ты это самоуправство брось, я еще доложу, куда следует, и мы еще посмотрим, что за интерес у тебя к басмачам недобитым, – и комиссар выскочил из палатки.

Рядовые члены экспедиции и солдаты, напротив были рады возможности провести лишний день возле колодца, отдохнуть.

В течение дня самочувствие юноши не улучшилось, он так и не пришел в себя.

Ночью Сомов несколько раз вставал к больному, но лишь под утро тот открыл глаза и хрипло произнес.

– Кто вы?

– Лежи спокойно больше тебе ничего не угрожает.

– Так вы не басмачи.

– Лежи тебе силы экономить надо.

– Не знаю, кто вы, но, наверное, хорошие люди, если так заботитесь обо мне, ничего обо мне не зная.

– Хорошие или плохие – это я тебе не скажу.

– Я хочу вас попросить, возьмите, пожалуйста, это, – и он судорожными движениями, откуда-то из лохмотьев вытащил пластинку, подвешенную на кожаный шнурок, – и пусть это будет всегда с вами.

Сомов взял пластинку и положил рядом с собой.

– Нет, я прошу вас, наденьте это себе на шею и пусть она будет всегда при вас, – глаза его заблестели, и он попытался привстать, чтобы надеть подарок на шею Сомова.

– Хорошо, только ты лежи, тебе сейчас нужно сил набираться, – казал Сомов, надевая подарок, а мне ты лучше расскажи кто ты, откуда, как оказался здесь.

Успокоенный тем, что его просьба выполнена, юноша откинулся на спину и прикрыл глаза.

– Теперь это уже не имеет никакого значения, – тихо прошептал он.

– Ну ладно, поправишься, расскажешь, – сказал Сомов и вдруг заметил, что юноша перестал дышать.

Взволнованный смертью, произошедшей у него на глазах, Сомов вышел из своей палатки. Рассветало. В палатке комиссара горела лампа. Сомов подошел к палатке, чтобы комиссару первому сообщить, что утром они отправляются дальше, однако в палатке никого не было. Решив, что комиссар вышел размять ноги, Сомов пошел дальше, разбудил двух рабочих, попросил похоронить юношу.

Когда уже рассвело, все было сделано и все члены экспедиции собрались, не хватало только комиссара. В его палатке так и горела лампа, и никого не было.

Сомов опросил бойцов стоящих на ночном дежурстве, но никто из них комиссара не видел.

Были организованы поиски. Но они так и не принесли никаких результатов.

Зайдя потушить лампу, Сомов рядом с ней обнаружил недописанный рапорт комиссара, в котором тот обвиняет его в пособничестве бандитам, и порвал его. Экспедиция еще неделю провела в лагере около колодца, однако, комиссар, как в воду канул. Поняв, что дальнейшее ожидание бесполезно, Сомов принял решение продолжить экспедицию. Добравшись до Кзыл-Орды, они узнали, что началась война.

Сомов по согласованию с наркоматом принял решение прекратить экспедицию и вернуться в Москву.

В Москве он сдал дела, но вместо нового назначения его вызвали в НКВД.

– Слушайте Сомов, вам лучше сразу сознаться, я понимаю, что комиссар вам достался не сахар, но зачем же было убивать его.

– Я вас не понимаю, с чего вы сделали вывод, что я убил комиссара своей экспедиции.

– Все ты понимаешь, ты, что думаешь, мы тут читать не умеем. О ваших трениях твой комиссар все записал в своем дневнике – взорвался следователь.

– Я его дневника не читал, не имею привычки лазить по чужим записям. Но неужели вы думаете, что я такой идиот и, убив комиссара, притащил бы с собой улики против себя.

– И на старуху бывает проруха, а ты похоже вообразил, что ты самый умный. Но сегодня я тебя сажать не буду, можешь идти и подумать. А подумаешь, сам приходи.

После этого разговора в НКВД больше двух недель Сомова никто не беспокоил. О нем казалось все забыли. Его не приглашали ни на работу, ни на допросы. Тем временем война вплотную подошла к Москве. Знакомые шли в военкоматы и мобилизовались кто в действующую армию, кто в ополчение.

Сомов, после недолгого размышления написал письмо в наркомат, в котором сообщал, что он идет на фронт, и точно такое же в НКВД, после чего пошел в военкомат и ушел рядовым на фронт.

За все время войны, о нем никто не вспоминал, и он прошел всю войну. Надо сказать, что к талисману своему он привык, как-то с ним сжился и уже никогда его не снимал. Войну Сомов закончил в Чехии в Чешских Будеевицах. Боевые действия закончились, но когда он шел в составе патруля возле вокзала, внезапно раздался выстрел. С чердака дома гостиницы, стоящей напротив вокзала стрелял снайпер фанатик мальчишка из гитлерюгент, однако его спас надетый талисман, попав в который пуля потеряла убойную силу, и он отделался парой сломанных ребер.

Вернувшись после войны, он решил начать жизнь, заново не возвращаясь к довоенным коллизиям.

Приехал в Ростов и пошел работать в управление геологоразведки. Здесь без каких-либо потрясений он проработал до самой пенсии.

В 1975 году перед самой пенсией ему, как ветерану освобождения Ческих Будеевиц пришло приглашение выехать на празднование для Освобождения в Чехословакию, в составе делегации ветеранов. Он поехал туда, во время встреч рассказал о чудесном случае, случившемся с ним, и в довершении всего показал свой амулет.

Директор Будеевицкого музея, под свою личную ответственность уговорил Сомова, на два-три месяца оставить свой амулет в музее, для того, чтобы его выставить в экспозиции посвященной освобождению города. После возвращения Сомов заболел и скоропостижно умер. Все это обрушилось на семью, и о том, что амулет остался в Чехословацком музее дочь вспомнила лишь через полгода. Она попыталась несколько раз написать в этот музей, но то ли адрес указала неверно, тол ли работники музея не захотели ответить, только следы знаменитого амулета потерялись.

– Татьяна Алексеевна, а вам самой довелось видеть этот талисман?

– А как же. Ведь это я вам рассказала о своем отце.

– А могли бы вы мне описать его.

– Вы знаете, это была такая пластинка, скорее всего серебряная изготовленная в виде неправильного пятиугольника, в одном из углов которого проделана дырочка для шнурка. С одной стороны она покрыта какими-то странными рисунками, я уж сегодня и не вспомню все подробности, единственное мне запомнились двое сидящих на одной лошади, к тому же пуля, попав с обратной от изображения стороны, вытянула лицевую сторону пластинки таким причудливым бугорком, что разобрать изображение можно было только с большим трудом. Вот, пожалуй, и все, что я помню. А теперь все давайте спать. Поезд прибывает рано утром, а мне сразу же придется ехать на встречи, и хотелось бы выспаться.