Хроники Раздолбая - Санаев Павел Владимирович - Страница 103

Думать, как Барракуда, Раздолбаю понравилось. Он взглянул на себя в зеркало, и ему почудилось, что в его лещовых глазах появился барракудий отблеск.

«Надо все время крутить в голове такие мысли, — сказал он себе. — Быть Барракудой надо учиться! Теперь осталось выпросить у родителей взаймы десять тысяч, а если откажутся, то и здесь проявить себя Барракудой. Вырвать эти деньги, выгрызть, выцарапать! Потребовать так, чтобы отказать не посмели!»

Пробуждая в себе хищника, Раздолбай позвонил домой.

— Сыночек, здравствуй, — обрадовалась ему мама.

Барракуда чуть не растаяла у Раздолбая внутри, но он взял себя в руки и, поболтав для приличия о домашних делах, перешел к делу:

— Мам, у меня к тебе серьезный вопрос. Можешь дать взаймы десять тысяч на два месяца, я тебе потом верну по частям.

— Что у тебя случилось? — испугалась мама.

— Ничего не случилось, не бойся, я в карты не играю. Деньги нужны для дела.

— Какого еще дела?

— Так ли важно какого? Я знаю, что эти деньги у вас есть, и твердо обещаю вернуть. Что еще нужно?

— Что ты со мной говоришь таким металлическим голосом?

— Нормальным.

— Я такого разговора не приемлю. Это немаленькие деньги, которые я так просто дать не могу, и тем более ничего не собираюсь давать, если не могу получить простой ответ.

Услышав, что мамин голос тоже металлизируется, Раздолбай смягчил тон.

— Мам, я у тебя разве часто деньги просил? Я прошу не на веселье, не шмоток купить. Мне нужны деньги, чтобы… научиться одной профессии.

— Какой профессии?

— С ней можно будет найти работу.

— Ты учишься в институте, только второй курс заканчиваешь. Куда ты сейчас сорвешься в другое место, чтобы всю преж нюю учебу насмарку? Нет денег самостоятельно жить — значит, возвращайся! Я ключи тебе дала, чтобы ты астмой не страдал, пока лак выветривался, а ты с концами свалил.

Раздолбай задрожал от обиды и негодования, но решил не отступать — какой же он Барракуда, если сникнет от первого же отказа?

— Дядя Володя дома?

— Дома, а что?

— Я хочу с ним поговорить.

— А что с ним говорить по этому поводу, если я уже все сказала тебе?

— По вопросу денег все равно решаешь не ты.

— Ты не многовато берешь на себя?

— Дай мне дядю Володю, ты мне уже все, что могла, сказала.

По грохоту в мембране, Раздолбай понял, что мама швырнула трубку на стол. Послышались повышенные голоса — судя по всему, родители обсуждали, как Раздолбай не прав.

«Ни за что не вернусь к ним!» — подумал он.

Дядя Володя подошел к телефону.

— Ну, что ты доводишь мать?

— Я не довожу. Попросил взаймы денег, чтобы пойти учиться.

— На кого?

— Это так важно?

— Ты что, не понимаешь, что если не скажешь, то никто тебе ничего не даст?

— На массажиста, — нехотя признался он.

— Не понимаю, — удивился дядя Володя, — выкинуть все, что умеешь, и пойти в обслугу?

— То, что я умею, никому не нужно. И я не собираюсь ничего выкидывать, буду рисовать в свободное время. Чехов был врачом, и ничего — книжки успевал писать.

— Ну, между врачом и массажистом есть разница.

— Если такая, как между мной и Чеховым, то это неплохо.

— Неплохо для массажиста или неплохо для Чехова?

Раздолбай засмеялся, и дядя Володя тоже.

— Ладно, считаю на этой шутке разговор оконченным. Завязывай с мудачеством, возвращайся домой. Вместе будем решать, как тебе жить.

Дядя Володя поставил точку не терпящим возражений тоном и положил трубку. Ярость и отчаяние вспенились в крови Раздолбая бешеной газировкой. Он ни за что не хотел возвращаться к родителям. И дело было даже не в том, что ему дорога была свобода курить и валяться на диване с «Пентхаусом». Больше всего он боялся, что отчим-Лещ и мама-Плотва помешают ему стать Барракудой. Даже если они дадут деньги на учебу и смирятся с его работой, при них он не сможет открыть массажный салон. Мама станет мучить его упреками, что он «испортился», «говорит металлическим голосом», стал «помешанным на деньгах уродом». Отчим будет говорить глупости, что он эксплуатирует людей. Живя с родителями, он вырастит из себя чахлую беззубую Барракуду, которую загрызут другие, а это даже хуже, чем оставаться Лещом. Нет, возвращение к родителям — это проигрыш, и все из-за каких-то жалких десяти тысяч!

— Деньги! Где же взять деньги?

Вариант занять у Мартина Раздолбай даже не рассматривал. После визита Мурены он стал для него почти врагом, а врага можно было только побеждать, но никак не просить о помощи. Оставалось что-то продать. Раздолбай обвел взглядом полупустую комнату, и взгляд, словно стрелка компаса, остановился на стопке Белочкиных кассет. Хромовые «Макселлы», запечатанные в золотую пленку смотрелись как слитки.

«Нет, нет… Это невозможно! Я такого никогда не сделаю», — погнал Раздолбай испугавшую его мысль, и тут же сам себя спросил: — А почему? Не убийство же это, в самом деле».

В голове Раздолбая заметались два голоса, но не как раньше, когда один из голосов был мудрее. Оба голоса были его собственными — оба кричали от неуверенности и пытались один другого переубедить.

— Этого нельзя делать! Это кидок, воровство, подлость! — убеждал один голос.

— Разве она от этого умрет? Повесится? — возражал другой. — Нет ведь, она махнет рукой, скажет: «Папа еще купит».

Продать эти дорогущие кассеты в любую палатку звукозаписи — получится почти десять тысяч.

— Деньги будут гореть у меня в руках.

— Погорят и погаснут — я потрачу их на дело.

— Она хорошо ко мне относилась, дала вырезку из газеты.

— Для нее эти кассеты — развлечение, для меня — пан или пропал.

— Нет, нет, это очень плохой поступок!

— Я ЗНАЮ, что поступок плохой и не собираюсь убеждать себя в обратном, — жестко прижал Раздолбай свой второй голос. — Это «этическая дилемма», но дело не в том, что пришло время поступать по принципу «умри ты сегодня, а я завтра». Не в том суть, что мне позарез нужны деньги и нет иного способа их достать. Дело гораздо важнее! Я решил, что не хочу быть придонным рачком и должен стать Барракудой.

Для Барракуд не существует «этических дилемм», они руководствуются выгодой. Они могут в Москве-реке утопить, если им это выгодно. Как же я собираюсь стать таким, как они, если не могу совершить даже такую мелочь? Да я ДОЛЖЕН ЗАСТАВИТЬ себя это сделать! Это Лещи не смеют совершать таких поступков, а чтобы стать Барракудой, Леща надо в себе убить! Если я хочу жить Барракудой, мне придется увольнять людей, отказываться от сделок, вышвыривать использованных партнеров, мало ли что еще… Даже если бы у меня были десять тысяч, это полезно было бы совершить только ради того, чтобы Леща истребить в себе! Для настоящего Барракуды и вопросов бы таких не возникло — продать или продавать. Если я об этом задумываюсь, это лишнее доказательство того, что до Барракуды мне еще далеко. А вот надо заставить себя! Не думать, Барракуда я или нет, а поступить, как Барракуде положено. Отбросить метания, заставить себя это сделать, и пусть это будет мне посвящением. Зачем сейчас удерживаться от маленького зла, зная, что, став Барракудой, ПРИДЕТСЯ раньше или позже совершать зло большее, иначе ничего не добиться?

Второй голос как будто сдался. Раздолбай, сгреб все десять кассет в пакет и вдруг… бессильно опустился на диван, чувствуя, что совершить задуманное ему мешает какой-то предохранитель в районе сердца и выломать этот предохранитель у него не хватает сил.

«Даже этого не могу… Даже этого…» — отчаялся он и расплакался так, словно ему было десять лет и это у него какойнибудь злой парень отобрал дорогие кассеты.

«Я не Барракуда… Я не Барракуда, и мне никогда им не стать! — плакал он, уткнувшись в подушку. — Я — жалкий Лещ, рачок, раздолбай… Мартин был прав, когда сказал, что у меня ничего не будет! Лучше было согласиться с Муреной и сдаться. Все равно я получу на стену эту проклятую надпись, так лучше было получить ее сегодня и привыкнуть к ней, чем видеть ее в будущем так отчетливо, словно она уже здесь! Как же так вышло?!»