Обездоленный - Ле Гуин Урсула Кребер - Страница 96

— Входи, — сказала Таквер, — ох, входи, входи же.

Шевек открыл глаза. В глубине комнаты, которая все еще казалась ему очень ярко освещенной, он увидел серьезное, настороженное лицо маленькой девочки.

— Садик, это Шевек.

Девочка подошла к Таквер, крепко обхватила ее ногу и расплакалась.

— Да не плачь же, сердечко, что же ты плачешь?

— А ты чего? — прошептала девочка.

— От счастья! Только от счастья. Садись ко мне на колени. Но Шевек, Шевек! Письмо от тебя пришло только вчера! Я хотела, когда отведу Садик спать, зайти на телефонный пункт. Ты же писал, что позвонишь сегодня, а не что приедешь сегодня! Ну, не плачь, Садики, смотри, я уже не плачу, правда же?

— Дядька тоже плакал.

— Конечно, плакал.

Садик посмотрела на Шевека с недоверчивым любопытством. Ей было четыре года. У нее была круглая головка, круглое личико, вся она была круглая, темненькая, пушистая, мягкая.

В комнате не было никакой мебели, кроме двух спальных помостов. Таквер села на один из них, держа на руках Садик. Шевек сел на другой и вытянул ноги. Он утер глаза тыльной стороной руки и показал ее Садик.

— Видишь, — сказал он, — мокрая. И из носа течет. Ты пользуешься носовым платком?

— Да. А ты — нет?

— Я тоже, только он потерялся в прачечной.

— Я могу с тобой поделиться носовым платком, которым я пользуюсь, — помолчав, сказала Садик.

— Он не знает, где лежит платок, — сказала Таквер.

Садик слезла с колен матери и принесла носовой платок из ящика стенного шкафа. Она отдала его Таквер, а Таквер передала Шевеку.

— Он чистый, — сказала Таквер со своей обычной широкой улыбкой. Садик внимательно смотрела, как Шевек вытирает нос.

— Только что было землетрясение? — спросил он.

— Да тут все время трясет, мы уж и не замечаем, — ответила Таквер, но Садик, радуясь, что ей есть, что рассказать, сказала своим тоненьким хрипловатым голосом:

— Да, до обеда было сильное. Когда землетрясение, стекла в окнах делают «дзинь», и пол качается, и надо стоять в дверях или выходить на улицу.

Шевек взглянул на Таквер. Она взглядом ответила ему. Она постарела больше, чем на четыре года. Зубы у нее всегда были неважные, а теперь два выпали, сразу за верхними резцами, так что, когда она улыбалась, были заметны пустые места. Кожа у нее уже не была упругой, как в юности, а волосы, аккуратно стянутые сзади, потеряли блеск.

Шевек отчетливо видел, что Таквер утратила грацию молодости и превратилась в некрасивую, усталую женщину средних лет. Он видел это яснее, чем мог бы увидеть любой другой. Он видел все в Таквер так, как не мог бы увидеть никто, кроме него — с точки зрения многих лет близости с ней и многих лет тоски по ней. Он видел ее такой, какой она была сейчас.

Их глаза встретились.

— Как… как у вас здесь дела? — спросил он, внезапно покраснев; было видно, что он сказал первое, что пришло в голову. Таквер почувствовала, как волной нахлынуло его желание. Она тоже слегка покраснела и, улыбнувшись, ответила своим хрипловатым голосом:

— Да так же, как когда мы разговаривали по телефону.

— Но это было шесть декад назад!

— Здесь ведь мало что меняется.

— Здесь очень красиво… холмы… — В глазах Таквер он видел тьму горных долин. Желание стало таким острым, что у него на миг закружилась голова, потом он на время справился с этим приступом и попытался подавить эрекцию.

— Как ты думаешь, ты захочешь остаться здесь? — спросил он.

— Мне все равно, — ответила она своим странным, глубоким, хрипловатым голосом.

— А у тебя нос все еще течет, — живо, но без злорадства заметила Садик.

— Скажи спасибо, что это все, — ответил Шевек. Таквер сказала:

— Тише, Садик, не эгоизируй! — Оба взрослых засмеялись. Садик продолжала разглядывать Шевека.

— Город-то мне нравится, Шев. Люди хорошие, все разные. Но вот работа неинтересная. Просто лабораторная работа в больнице. Нехватка лаборантов, кажется, кончается. Скоро я смогу уехать, не подводя их. Я бы хотела вернуться в Аббенай, если ты имел в виду это. Ты получил новое назначение?

— Я его не просил и не проверял, есть ли оно. Я целую декаду был в дороге.

— Что ты делал в дороге?

— Ехал по ней, Садик.

— Он ехал с края света, Садик, с юга, из пустынь, чтобы приехать к нам, — сказала Таквер. Девочка улыбнулась, поудобнее устроилась у нее на коленях и зевнула.

— Шев, ты ел? Ты устал? Я должна отправить ее спать, мы как раз собирались идти, когда ты постучал.

— Она уже спит в детском общежитии?

— Да, с начала этого квартала.

— Мне было четыре года, — объявила Садик.

— Надо говорить: «Мне четыре года», — поправила Таквер, осторожно спустив ее с колен, чтобы достать из стенного шкафа куртку. Садик встала, повернувшись к Шевеку боком; она все время помнила, что он здесь, и все ее замечания были обращены к нему.

— Но мне уже было четыре года, а теперь мне уже больше.

— Вся в отца — темпоралистка!

— Не бывает, чтобы сразу было и четыре года, и больше, чем четыре года, правда? — спросила девочка, уловив одобрение и обращаясь теперь непосредственно к Шевеку.

— Нет, бывает, сколько угодно. И тебе тоже может быть сразу и четыре года, и скоро пять лет. — Сидя на низком помосте, он мог держать голову на уровне лица девочки, так что ей не приходилось смотреть на него снизу вверх. — Но я, видишь ли, забыл что тебе уже скоро пять. Когда я тебя видел в последний раз, ты была совсем крошечная.

— Правда? — Это было сказано явно кокетливым тоном.

— Да. Ты была вот такая. — Шевек не очень далеко развел ладони.

— А я умела разговаривать?

— Ты говорила «уаа» и еще кое-что.

— А я будила всех в бараке, как малыш у Чевен? — спросила она с широкой, веселой улыбкой.

— Конечно.

— А когда я научилась разговаривать по-взаправдашнему?

— Примерно в полтора года, — сказала Таквер, — и с тех пор так ни разу и не замолчала. Где шапка, Садикики?

— В школе. Я эту шапку ненавижу, — доложила Садик Шевеку.

Они привели дочку по ветреным улицам в общежитие учебного центра и вошли с ней в вестибюль. Он тоже был маленький и убогий, но глаз радовали детские рисунки, несколько отличных латунных моделей паровозов и куча игрушечных домиков и раскрашенных деревянных человечков. Садик поцеловала на ночь мать, потом повернулась к Шевеку и протянула вверх руки; он нагнулся к ней; она деловито, но крепко поцеловала его и сказала: «Спокойной ночи!».