Хмельницкий. - Ле Иван - Страница 62

Даже покачала головой, словно хотела отогнать от себя эти печальные воспоминания. Посмотрела на небо, выйдя на крылечко, рукой смахнула с глаз горячую тяжелую слезу, беспокоясь о судьбе отправляющихся в поход сыновей.

— Не отпускай от себя Ивася, если встретишь его живым и здоровым. Держитесь вместе, дети, душой будьте едины! Вам еще жить да жить на этом свете. А вместе, сами знаете, один троих стоит. О нас, женщинах, не беспокойтесь, мы ведь остаемся дома.

И в самом деле, райским уголком должен был казаться этот дом. Где-то заплакал ребенок, а дети испокон веков доставляли женщинам не только заботы, но и радость.

…Сын Конецпольского не слыхал этих разговоров, не знал, о чем думают его воины, прощаясь с молодыми женами и матерями. У него одна забота — разгромить крымских татар и турок, напомнить им о достоинстве шляхты и принудить отказаться от получаемой дани. В войне с ордой приднепровские казаки были незаменимыми воинами. Но знатная шляхта воспринимала это как дар божий. Особенно им нужны казаки в войне с татарами. С коронным войском, пусть численно увеличенным, и думать нечего о войне с ними. Коронный гетман и послал жолнеров сыну Стефану как пышную свиту, а не для войны.

Джеджалий задержался на крылечке, издали оглядывая оседланного коня и четырех казаков, которые отправляются вместе с ним. Вдруг он услышал бешеную скачку всадников в прибрежном лозняке. Очевидно, хуторские хлопцы отпросились у родителей, чтобы уйти в первый в их жизни поход. Коронный хорунжий объявил о том, что в этот поход он набирает и молодежь, которая не надоедает шляхтичам своими требованиями равноправия, как старшие, а храбростью превосходит их. Трое взмыленных коней с всадниками скакали прямо к их двору:

— Не Тимоша ли, мама? Да, он!..

И поспешил к дубовым воротам. Первым въехал во двор Тимоша Хмельницкий. Он только у порога остановил коня. Двое казаков придержали своих коней за воротами. По всему видно было, что они вплавь переправились через Днепр. Голые тела казаков были только перетянуты поясами с саблями. Одежда их привязана к седлам. Женщины-казачки привыкли к таким сюрпризам и смотрели на нагих казаков, как на детей в купели.

— Вот и мы! — воскликнул Тимоша, соскакивая с коня. — Разогревали коней после купания в холодной днепровской воде. Здравствуйте, матушка Лукерия! Да я сейчас натяну штаны… Кузьма, лови коня, расседлайте своих и вытрите их хорошенько соломой. Как хорошо, что у Филона и Ивася есть мама! А я…

Лукерия подошла к хлопцу и прижала его голову к своей груди. Трудно было и ей свыкнуться с мыслью, что Ганны уже нет, оплакивала ее, как родную.

Услышав разговор на улице, вышла из хаты и жена Джеджалия. Щеки молодой матери горели, как маков цвет. Она знала Тимошу, познакомилась с ним на своей свадьбе. Даже удивилась, как он вырос за этот год.

— Поскорее одевайся в сухое, Тимко, а то еще простудишься, не приведи бог, — отозвалась она.

— Мне, Евдокия, теперь все равно. Отца до сих пор нет, мать умерла, а коронный хорунжий болтается тут, задумав поход на татар… И не знаю, останется ли отец живым. Охотятся за ним проклятые Потоцкие!

Лукерия повела юношу в хату одеться, не молодухе же заботиться об этом. Достала из сундука одежду сына и протянула Тимоше.

— Ты подожди, Филон, накормим сейчас хлопцев, поговоришь с Тимошей, а потом поедешь, — сказала Лукерия сыну.

Тимоша торопливо одевался, словно и не слышал разговора об отъезде Филона с казаками. Он был поглощен своими мыслями, а постигшее горе заставляло думать о будущей жизни. Молчал, то ли прислушиваясь к советам женщин, то ли решая, как быть. Наконец, когда уже сидели за столом, высказал желание присоединиться к Филону.

— С кем мне сейчас быть, как не со своими! Пойду в казаки, когда-то отец тоже начинал в таком возрасте свой боевой путь. Пойду вместе с вами! Возьми меня с собой, Филон!

Джеджалий посмотрел на жену и на мачеху, словно ждал их совета. Затем стал присматриваться к Тимоше, хотя знал его с пеленок. Еще молод, зелен. А в одежде Ивана вроде взрослее стал, на казака похожий. Заметил, что на губе у него уже пробился шелковый пушок, такой же черный, как и у отца. Глаза горели, а левая рука лежала на рукоятке отцовской парадной сабли, висевшей на кумачовом поясе.

— Сказывают, Тимоша, что перед Чаплинским тебя держали четверо гайдуков? — то ли спрашивал, то ли подзадоривал парня Джеджалий. Тимоша уже может быть хорошим, надежным джурой.

— Не знаю, от злости на них и не разглядел. Жив буду, я его не так высеку! Не помогут ни смалец, ни горячие припарки, — смущенно отвечал. — Коли не возьмешь с собой, все равно поеду следом за вами. Мне с вами только до Запорожья добраться. А там я подговорю запорожцев и пойду с ними вызволять отца!

Заговорились и не заметили, как солнце стало клониться к западу. Филон согласился взять Тимошу в этот поход. А в том, удастся ли юноше уговорить запорожцев принять его, не был уверен. Не то сейчас время — поляки неусыпно ведут наблюдение за казаками из Кодацкой крепости. Кроме того, здесь сосредоточиваются войска под началом коронного хорунжего, задумавшего поход на крымчаков.

— Не время сейчас, Тимоша. После похода Конецпольского я и сам помогу тебе уговорить сечевиков, объединить людей, чтобы спасти твоего отца. Разыщем Мартына, Иван Богуна… А тебя мы назовем Чигиринцем, чтобы скрыть, что ты сын Хмельницкого. Тимоша Чигиринец! Да друзей своих предупреди, не пронюхал бы кто, что сын Хмельницкого участвует в походе шляхты!

— Предупрежу, не маленький. Только надежных людей и в походе тайком буду уговаривать помочь мне спасти отца. В случае чего подамся в Москву. У отца там есть немало своих людей, он говорил, что вступим в союз с московским царем!..

Только в сумерки отправились они в путь, догонять сотню лубенцев, чтобы под Кременчугом присоединиться к казачьим полкам.

12

Библейская мудрость гласит, что Иуда Искариотский повесился, когда осознал подлость своего предательского поцелуя Иисуса Христа. Полковник Пшиемский был ревностным католиком, который в молитвах осуждал это подлое предательство. Но в то же время донос на Хмельницкого расценивал как свой высокий патриотический поступок. И поэтому считал себя первым шляхтичем в стране, патриотом. Но, как и библейский Иуда, он не мог спокойно ни есть, ни спать. Полковнику все казалось, что поднятый им шум так и окончится лишь наскоком Чаплинского на усадьбу Хмельницкого. Не вешаться же ему, как Иуде, из-за этого, а вот напомнить Потоцкому о «тридцати сребрениках», которые он должен получить за свой донос, надо. Хмельницкого он отдал на явную смерть, а где же достойное вознаграждение за это?

— Прошу, ваша милость, пан коронный гетман, понять и меня, — взывал полковник Пшиемский к совести Потоцкого, встретившись с ним при выезде из Варшавы. — Какими страшными окольными путями мчался я из Франции, чтобы предупредить государственных мужей сейма об измене. А какой-то литовский выродок, цыган, а не шляхтич, Данило Чаплинский пожинает плоды…

— Пан полковник, очевидно, огорчен, что владения этого предателя достались не ему? — нервно перебил коронный гетман, ставя ногу на ступеньку кареты. Впереди кареты коронного гетмана выстроились до самых ворот дворца вымуштрованные гайдуки. Два кучера уже замахнулись кнутами на лошадей.

— Не огорчен, но, ваша милость, и о себе должен…

Возмущенный Потоцкий прервал разговор, приказав выезжать со двора. Возможно, в этот момент и он не вспоминал о предательстве Иуды?

Этот разговор Потоцкого с полковником Пшиемским происходил в Варшаве в первые дни филиппового поста, в конце 1647 года. Года небывалых комет, появлявшихся на небе, и спада затянувшейся Тридцатилетней войны, угрожающих примет трагического безвластия в стране.

Но не на новогоднюю прогулку выезжал коронный гетман в таком раздраженном состоянии. В карете с гербами он доехал только до Брод. А там пересел на коня, возглавив регимент кавалерии. В его составе были не только гусары из свиты коронного гетмана. Половина регимента состояла из нескольких сот наемников, испытанных в боях с бунтовщиками немецких рейтар. Они ехали на отборных гнедых лошадях с подстриженными хвостами и гривами, с тяжелыми, в черных ножнах, мечами, как у крестоносцев, с пистолями за поясами и со старинными рыцарскими бердышами. Казалось, что коронный гетман вывел их, как на парад истории, в степи, где уже снова вспыхнули первые зарева пожаров.