Эпоха викингов в Северной Европе - Лебедев Глеб Сергеевич - Страница 46

46

Ветер хранящий рубитморе лезвием буриволны сечет крутыедорогу коня морскогоВетер в одеждах снежныхрвет как пила зубцамикрылья морского лебедягрудь ему раздирая[Сага об Эгиле, 57]

В конце жизни одряхлевший, слепой скальд жалуется:

У огня, ослепшийя дрожу. Должна тыженщина, простить мнеглаз моих несчастьеАнглии владыкея певал, бывалослушал он охотнозолотом платил мне[Сага об Эгиле, 85]

Наконец, предельное выражение внутреннего переживания, восприятия медленно останавливающейся жизни, знаменитое langt tykki mer (букв. — «длинно кажется мне», ср. перевод А.И.Корсуна):

Еле ползёт время.Я стар и одинокНе защититконунг меняПятки моикак две вдовыХолодно им[Сага об Эгиле, 85]

Едва ли можно назвать другого человека в Европе середины X столетия, чье душевное состояние мы могли бы воспринять с такой же полнотой, как эту предсмертную жалобу [167, с. 182].

Вершина скальдической поэзии — «Утрата сыновей» — Sonatorrek Эгиля [212, с. 89]. Он сложил ее, потеряв сыновей — Бадвара (утонувшего в море) и Гуннара [Сага об Эгиле, 78]. 25 строф этой песни переполняет подлинное и глубокое человеческое горе.

Весь мой кореньвскоре сгинетбуря клонитклены родаРазве радкто прах родимыйдолжен из домудолу несть?Вспомянупро конецотца-материвенцом словеснымУкрашупрах родичейраскрыв вратав тыне зубовном

В отчаянье старец бросает вызов морю, обездолившему его:

Ран меняограбиладруги моиутраченыРазметалород мой моремой заборразбит прибоемКогда б я местимеч мог нестьто Пивоварне сдобровал быЕсли б досталосил то спориля бы браннос братом бури

Он воспевает добродетели погибших сыновей, и нормы родовой морали удивительным образом перекликаются здесь, с казалось бы, много более поздними идеалами «Домостроя» и словно бы вне времени простирающимся родительским чувством:

Слушался онслова отцоваПравда, в обительбогов он былболе, чемчужих речейМне в домубыл подмогойв страдну поруопорой вернойдланями взятДруга ЛюдейЯсный, мноювзращенный ясеньсаженец нежныймоей жены

Горестное старческое одиночество предсмертных вис предугадывается в мрачном отчуждении от окружающего мира:

Кой муж был бымне пособникв драке противвражьей рати?Став остороженсам на рожонна железныйуже не лезуМне не любобывать на людяхне мило дажеих тихомирье……Чадо нашеввысь умчалосьв чертог воздушныйк душам родным

Он восстаёт в своем одиночестве против мира и против бога — Одина; и горделиво с ним примиряется, ведь цена мира — поэтический дар:

Жил я в ладахс владыкой сечине знал заботызабыл про бедыНарушил ныненашу дружбуТелег ПриятельСудья ПобедРад я не чтитьБрата ВилиГлаву Боговотвергнуть гордоНо Мимира Другдал дар мне дивныйвсе несчастьявозмещая

Гнев и горе отца и глубокое удовлетворение мастера сливаются в стоическом ожидании собственной близкой кончины:

Тошно стало!стоит на мысув обличье страшномВолчья СестраВсе же без жалоббуду ждатьпо всей охотеХель прихода

Современный читатель, исследователь и переводчик не может не отдать должного лирической исповеди скальда: «Это ли сухая поэзия и тематическая скудность? Да много ли в старинной поэзии найдется плачей, которые были бы экспрессивнее и глубже, нежели плач старика Эгиля?» [167, с. 182]. И при этом, заметим, он создан по строжайшим нормам скальдической поэзии, пронизан ее образами, выдержан в одном из труднейших скальдических размеров — квидухатт. Средства поэзии викингов оказались достаточно ёмкими для передачи глубочайших человеческих переживаний. Поэзия викингов подошла вплотную к задаче художественного воплощения человеческой личности и в лучших своих образцах блестяще эту задачу решила. В конечном счете именно это определяет главный вклад эпохи викингов в фонд общечеловеческих ценностей.

Ранние формы устного прозаического творчества, «саги о древних временах», такие, как «Сага о Вёлсунгах», «Сага об Инглингах», «Сага о Скьёльдунгах», в Исландии были записаны (и при этом не все) как раз позднее других, родовых и королевских; однако они засвидетельствованы письменными источниками, близкими эпохе викингов, и возникли, несомненно, за пределами Исландии — в Швеции, Дании, Норвегии; они непосредственно связаны с северным эпосом [209, с. 31–33; 54, с. 91–100].

Функция саги — несколько иная, чем поэзии скальдов. Если скальдика держит в центре внимания личность и окружающий ее мир в данный, актуальный момент времени (лишь формально включая их в мифо-эпическую систему, а по существу она — статична), то сага служит прежде всего способом ориентации современников — в цепи поколений, во времени, все более обретающем линейный характер [209, с. 101–106].

В центре саги — судьба личности; как и в эпосе, она оценивается с позиций строгого следования тем же этическим нормам, на которых основана вся система ценностей культуры эпохи викингов. Но при этом соблюдение норм выступает как гарантия жизни родового коллектива. Высший родовой долг — долг мести; «родовые саги» — это история кровной вражды, где судьба личности сопряжена с судьбой рода, составляет ее часть в чередовании поколений. Прозаический жанр устного народного творчества, сложившийся и развивавшийся в основном уже после эпохи викингов, базировался на ее фундаментальных культурных достижениях, и развивал тенденции, зародившиеся в недрах этой культуры. Именно в рамках этого жанра совершается постепенный переход к новой системе ценностей, отражающей сложение классовой, государственной социальной структуры и постепенное внедрение новой, средневековой феодально-христианской идеологии. Нормы «родовых саг» генерализируются в цикле саг королевских, составивших в конечном счете грандиозное историко-эпическое полотно «Хеймскринглы». Судьба королевского рода Инглингов становится судьбой страны, Норвегии (совершенное в эпические времена отцеубийство предвещает повторяющуюся из поколения в поколение вражду родичей; в этой борьбе поднимется и обретет мученическую кончину сакральный патрон Норвегии, Олав Святой; языческая королевская Слава как воплощение его предопределенной родовыми нормами судьбы осмысливается как небесное Спасение, воплощение предопределяющей божественной воли) [50, с. 60–82].